Королевская свадьба

      Энвиллу отчаянно хотелось, чтобы все происходящее оказалось дурным и страшным мороком, который привиделся ему. Хотелось с криком проснуться под недовольное ворчание потревоженного Таннара и с облегчением понять, что это был всего лишь кошмар. Хотелось, чтобы ничего не было. Но развалины, охваченные пламенем, оставались абсолютно реальными, мертвый зверь – тоже.       Несомненно, это был Ариман. Именно таким описывали Великого зверя легенды и именно от него унаследовали белый цвет шкуры его первые дети, что стали королями Син, и потеряли их потомки, предавшие свою кровь. Но даже без описаний жрецов принц точно знал, что видит сейчас своего прародителя и покровителя. Знал и одновременно не желал принимать это знание. Тот, кому он принес бессчетное число жертв, полностью уверенный в том, что их примут, тот, кому он постоянно молился и твердо знал, что будет услышан, тот, кого он полагал вечным... мертв?       Принц протянул руку и хотел было коснуться мертвеца, но не смог этого сделать, а бессильно опустил ее, так и не донеся до белоснежной шкуры, и крепко зажмурился. По всему его телу, вытеснив даже страшное, на грани сумасшествия балансирующее отчаяние, разлилось тошнотворное чувство пустоты. От горя надлежало плакать, от радости – смеяться, в гневе – кричать. Но то, что испытывал Энвилл, увидев погибшего бога, даже отдаленно не походило на эти чувства. К боли от смерти близких и любимых еще можно подготовиться, можно смириться с ней. Но как принять утрату вечности? Как с этим распорядиться? Что нужно сделать?       – Нет, нет, нет, – Энвилл мотал головой, точно от этого его отрицания действительности она сможет как-то измениться. – Как же так?.. Ты же бог. Как ты можешь быть мертв? Почему? Почему?! Ответь, молю тебя! Я не верю, что ты мертв, не верю, не...       Неожиданно Энвилл почувствовал, что его повело куда-то в сторону, как бывает при головокружении, и хотел было взмахнуть рукой в попытке удержать равновесие, но не успел. Его сильно, до тошноты передернуло, и в следующий миг сознание точно по щелчку покинуло тело. Когда же оно соизволило вернуться обратно, принц понял, что лежит на боку, а лицо его покалывают острые стебли травы. Но ведь мертвый бог лежал на каменных плитах, так плотно подогнанных друг к другу, что даже спустя столько лет растительность не смогла пробиться сквозь стыки. «Что за ерунда?!» Энвилл распахнул глаза и вскинулся, а спустя миг словно встрепанный вскочил на ноги. Вернее, на лапы – непонятно отчего он перекинулся. И не только облик принца претерпел изменения. Все, что его окружало, тоже стало другим.       Развалины исчезли. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась казавшаяся бесконечной равнина со странной серебристой травой, которая, словно воображая себя рекой или озером, стелилась волнами до самого горизонта, хотя никакого ветра не было. Не было и запахов, вообще ни единого. Безуспешно Энвилл тянул носом, пытаясь уловить хоть отголосок аромата полевых трав, земли или воды, отчего казалось, что он лишь без толку вздымает грудь, и ни единой толики воздуха при этом в нее не попадает. Низко над землей, подобно туману, висела тонкая белесая пыль, которая впереди закручивалась в изогнутый крутой дугой смерч. Энвилл огляделся по сторонам и увидел, что из пыльного марева вырастает еще с десяток таких же застывших вихрей. Некоторые из них стелились над землей, точно притянутые к ней какой-то неведомой силой, а иные кривыми столпами уходили ввысь, теряясь в низко нависших кудрявых тучах, что заволакивали небо. Солнца не было видно, но местами сплошную серую пелену разрывали какие-то фиолетовые всполохи, похожие на отдаленные зарницы надвигающейся грозы. Энвилл присмотрелся повнимательнее и почувствовал, как шерсть на его загривке встает дыбом от ужаса: свет этих всполохов был ровным, будто солнечный или лунный, но даже отдаленно не напоминал лучи небесных светил, пробивающиеся сквозь облака. Не может же молния гореть, точно зажженный светильник! Не может в поле стоять такой тишины и безветрия! Не может не быть запахов! Не может, не может!       «Нет, это сон, – Энвилл затравленно огляделся, чувствуя, как его начинает душить паника, что грозила перейти в настоящую истерику. – Просто дурной сон. Не может такого быть, и это место, и бог мертвый, нет, нет...»       – А кто тебе сказал, что я мертв, дурак? – прогрохотал чей-то голос за спиной принца, и было это так неожиданно, что Энвилл подпрыгнул и позорно заорал от страха. Когда он оглядывался по сторонам пару мгновений назад, вокруг точно никого не было.       Рывком повернувшись, принц увидел, что в нескольких шагах от него стоит Ариман. Живой, здоровый и без единого следа от ран. В темно-карих глазах бога, так похожих на его собственные, сквозила насмешка, а углы пасти были чуть приподняты, словно бы он улыбался.       «Но как же так? Я видел его там, у стены, он был мертв, весь в крови, не дышал…»       – Я здесь и говорю с тобой. Как может говорить тот, кто мертв?       «Никак, – вынужденно признал Энвилл. – Но ведь я видел тебя там…»       – Ну, видел, и что дальше? Если ты увидишь отрезанный кончик чьего-то ногтя, то тоже решишь, что его обладатель погиб? – фыркнул Зверь, как показалось Энвиллу, презрительно и даже несколько раздраженно.       Возразить на это было нечего. Ариман меж тем шагнул вперед и, разглядывая, обошел Энвилла, который, сам того не заметив, оробело опустил хвост и съежился, боясь даже пошевелиться. Мысли метались в голове настолько беспорядочно и торопливо, что принц даже не успевал за ними уследить. Да и попытайся он это сделать, то, верно, сошел бы с ума – слишком уж много их было.       – Щенок, – объявил бог, завершив свой осмотр. – Слабый и тупой к тому же. Попортил кровь и теперь даже в Грань нормально перейти не способен. Но кое-что еще можешь, раз исхитрился перенести сознание в это тело и доораться до меня. А значит, разговор ты заслужил. Идем. Без времени вам общаться труднее, а оно появится, только если ты будешь шевелиться.       «Э-э-э... – принц понимал слова по отдельности, но вот фразы, в которые они складывались, наотрез отказывались приобретать смысл. – Как это – без времени? И... Стой, я же ведь ни одного слова вслух не произнес! Как же тогда...»       – Я знаю все, что ты говоришь и о чем думаешь. Мне вовсе не надо стоять рядом для того, чтобы услышать чьи-то слова или ответить самому, а тебе не обязательно говорить их вслух, чтобы быть услышанным.       «Тогда же это получается, словно...»       – Да, словно молитва, – бог даже не стал дослушивать робкую мысль принца. – Как-то медленно до тебя все доходит. Впрочем, мне нравятся идиоты, они куда забавнее умных, да и веры в них намного больше. Если хочешь объяснений, то шевели лапами и не отставай от меня.       Бог тяжелой рысью потрусил вперед, а Энвилл, даже доли секунды не колеблясь, направился за ним следом. Но стоило принцу сделать один только шаг вперед, как на него настоящей лавиной обрушились звуки и запахи, словно бы только и ждали, когда он сдвинется с места. В лицо рванул напоенный горьким полевым ароматом ветер, застывшие небесные зарницы ожили, ярко полыхнули за тучами и исчезли, как подобает это делать молниям, а когда они угасли, сквозь порывистый свист ветра и шелест травы донесся раскатистый и басовитый рокот отдаленного грома. Все это случилось настолько неожиданно, что Энвилл на миг опешил, но, опасаясь отстать от своего покровителя, не посмел остановиться, и поражаться пришлось уже на бегу, потому что бог прибавил ходу.       – Видишь, я говорил тебе. Пока ты стоишь на месте, стоит и твое время. Там, где живешь ты, движение – лишь функция от времени, которая полностью подчинена ему и невозможна вне его. Но здесь все наоборот. Тот, кто недвижим, лишен и точки отсчета времени. Стоит лишь сделать обратную взаимосвязь, и такая зависимость становится возможной.       «Но как же так может быть, чтобы не было времени?» – хотел было вновь спросить Энвилл, но не успел. В голове его неожиданно вспыхнул образ каких-то двух осей, которые менялись друг с другом, и мудреные слова бога мигом обрели смысл. Образ был странным, невиданным прежде и совсем не походил на какие либо размышления принца о времени, но как ни странно, после него все стало кристально ясно, и все вопросы мигом отпали. Но на смену им пришли новые.       – А здесь – это где? Как я вообще тут оказался? Я ведь только что был среди развалин, и там был твой...       – Сам ты труп! Сказано же было тебе, идиоту: ты так сильно пожелал меня увидеть, что перешел сюда, в другое свое тело. У тебя совсем мозги отсохли, раз даже не можешь запомнить мои слова? – фыркнул Ариман, но до объяснений все же снизошел: – Это Грань. Есть Твердь – мир вещественного и развивающегося во времени и пространстве, где живешь ты и все остальные. Есть Тень, куда после смерти уходит сущность, разъятая с телом, развивается во времени, но вне пространства и становится идеей. А есть Грань – то, что между ними. Каждый из нас создал ее для себя и приспособил для своих нужд. Это моя Грань. Здесь существует второе тело каждого из твоих сородичей, и я сделал так, чтобы непрерывного развития во времени тут не было, а само время было лишь функцией от движения. Поэтому здесь ваши вторые тела остаются неизменными и ждут, когда сознание обладателя призовет их в Твердь, чтобы сменить облик. Все остальные взывают ко мне и благодаря мне же переносят тело из Грани в Твердь, но вы, потомки, наловчились делать это сами, без чужой помощи. Вот и сейчас ты сотворил то же самое, но только перенес не другое тело к своей душе, а душу к другому телу. После того, как я покрыл и обрюхатил ту женщину, ее потомство все же смогло кое-что от меня унаследовать. Хотя потом вы разбавили собственную кровь, и силенок стало маловато. Из-за этого родичи твои и сходят с ума, когда меняют облики. Разум не выдерживает нагрузки.       – Значит, это правда, про проклятье рода. Прости... Прости нас за это, – виновато проговорил Энвилл.       – Прощать? – удивился бог. – За что прощать? Вы сами испортили себе жизнь и сами себя за это теперь наказываете. Так что не путай божественную кару и последствия собственной глупости.       – Так это не твое наказание?       – Конечно же нет, потомок! Я не настолько мелочен, чтобы злобствовать из-за того, что кто-то из твоих дедов зачал потомство слабосильной женщине.       Энвилл даже и не задумывался о том, что делается с его вторым телом и куда оно девается. А ведь все время он чувствовал оба своих облика, их усталость, боль, голод или сытость, но воспринимал это как нечто совершенно обыденное и не требующее рассуждений и всяких догадок. И уж тем более не пытался понять, почему безумие настигает его родичей именно когда те перекидываются. С детства ему вбили в голову то, что это наказание, которое понесла королевская семья, предавшая божественную кровь своего предка, и теперь остается лишь принять его. Но как оказалось, у Аримана было совсем другое мнение.       – Так выходит... Выходит, что это не так! И... – принц никогда не посмел бы спросить у Аримана напрямую, но уследить за мыслями ему не удавалось. – И Таннар действительно меня спасти может? Выходит, что это действительно дар от богов, и это вы устроили нашу встречу, потому что я должен этим его колдовством воспользоваться?       – Ты получил возможность спастись, когда придет время. А использовать ее или нет, решай сам. Я не для того предоставил вам всем полную свободу воли, чтобы заставлять жить по указке, лишив возможности сделать выбор. Мы не собираемся разводить здесь скучное предопределение, как в других когерентах.       – Где-где?       – Все возможное и невозможное имеет в своей основе Хаос. В нем может быть все... и нет ничего – ни направленности, ни приложения, ни ограничений, ни связей, ни закона – одна лишь бесконечная потенция при бесконечной энергии и возможность ее проявления...       Бог говорил что-то еще о направленности сил, про осмысляющую себя идею, стремление, внутри которого проявляется ее сущность, а после перешел и к непонятному когеренту законов. Энвилл же, слушая Аримана, с ужасом осознал, что если прежде он хотя бы понимал смысл отдельных слов и некоторых фраз, то теперь и это ускользало от него. Так же мудрено написаны были и книги о богах и мироустройстве. Именно по ним Энвилл и учился читать в детстве и попросту заучивал наизусть те строки и слова, которые были ему совсем уж непонятны. Ни в малолетстве, ни став старше, принц не мог даже помыслить о том, что написанное в книгах могло быть ошибочным или бессмысленными. И уверенность эта оказалась оправданной. Теперь, в беседе с Великим зверем, у Энвилла уже не оставалось никаких сомнений в том, что написавшие храмовые книги точно так же, как он сейчас, общались с богом. Даже непонятные слова были теми же, разве что Ариман явно использовал их осмысленно, а не как вбитую в память мудрость с туманным смыслом. Вот только сказанное от этого не становилось яснее. Даже образы, которые сопровождали речь бога, оказались настолько невероятными и запредельными, что рассудок попросту отказывался их воспринимать.       – Владыка, – наконец не выдержал Энвилл, у которого уже начинала кружиться голова. – Я ничего не понимаю...       – Да, мое потомство измельчало не только в размерах, но и в мозгах... И как только ты собираешься править страной, которую создали детеныши той женщины? – проворчал Ариман, без особого, впрочем, раздражения. – Хорошо, объясню совсем уж просто. Мы возникли в Хаосе, потому что пожелали этого, через желание обрели стремление его воплотить и осознали себя, а затем решили объединиться в когерент, что вы зовете миром, и стали его Законами, которые определяют все процессы этого мира. Такую примитивность можешь осознать даже ты, потомок.       – Кажется, осознал... – нерешительно промямлил Энвилл. Теперь понял то, что пытались описать в книгах о богах, и понимание это, пусть не до конца еще принятое и осмысленное, все равно приводило его в восторженный ужас, от которого проливался холодок под кожей и вставала дыбом шерсть. – И какой же ты Закон?       – Я – самый естественный и характерный для всего существующего Закон разъятия предмета до нематериальной идеи, иначе говоря, Закон смерти, если говорить про живые создания.       – Но ведь богиня смерти – это Хильне, а ты наш прародитель и владыка крови, как же ты можешь отвечать за смерть?       – Хильне не богиня, а всего лишь моя догма. Одна из шестнадцати частностей Закона разъятия, которая является продолжением моего сознания и воплощает собой смерть живых и одушевленных. Даже не пытайся это понять. У вас, моих созданий, такого не бывает – слишком простенькое сознание, чтобы делить его на самостоятельные части.       – А что с другими богами, ну, которым молятся остальные? Они, получается, из других миров со своими законами пришли сюда? Демон тоже пришел из другого мира, чтобы вредить вам?       – Других богов здесь нет вовсе, а демона вы придумали сами, чтобы было на кого сваливать свои просчеты и ошибки. Вы любите перекладывать свою вину на других. В этом мире есть только мы и наши догмы. Девятеро, которым молится твой мужчина и о которых ты сейчас подумал, – это тоже мы, разве что иначе поименованные. Мне неважно, называют меня Ариманом или Юрфулом и какие молитвы мне возносят. Поэтому можешь больше не цапаться со своим мужчиной из-за этого. И заставляй его молиться почаще.       – Да, владыка! – тут же кивнул Энвилл, поклявшийся себе, что сразу после пробуждения заставит дорогого супруга до изнеможения возносить хвалу богам.       Любому слову своего прародителя принц следовал безоговорочно, даже бездумно. Веления Аримана он выполнял так же, как если бы это были его собственные желания, и даже представить себе не мог, что им можно как-то воспротивиться. Это подчинение было настолько естественным и разумеющимся, словно являлось частицей собственной воли принца, и исполнение приказов Аримана доставляло ему наслаждение и едва ли не восторг.       Энвилл ускорился, чтобы не отстать от своего прародителя, и теперь они мчались бок о бок. И отчего-то бежалось ему на удивление хорошо и радостно, даже земля, казалось, пружинила под лапами. Каждый мускул переполняла упругая, распирающая изнутри сила, а в теле поселилась удивительная легкость, точно такая же легкость ощущалась и в голове. Постепенно исчез, сменившись восторгом, и невольный трепет, что испытывал поначалу Энвилл, находясь подле своего божества. Но восторг этот скрывал за собой и иное чувство. Непонятное, странное. Оно мягко и тепло пульсировало где-то в глубине груди, невесомое и хрупкое, словно зажатая в ладонях маленькая птица, а потом вдруг ширилось, разрасталось, накрывало восторженно-невыносимой волной все существо. Лишь во время самых сосредоточенных и самозабвенных молитв Энвилл ощущал прежде нечто схожее. Но то чувство, что испытывал он сейчас, мчась рядом со своим пращуром и покровителем, было куда глубже и пронзительнее. Беззаветное и искреннее почтение к богам альваров, которое привили Энвиллу с детства, сейчас приобрело свое воплощение, и с ним исчезли последние сомнения, вся неуверенность и неоднозначность. Осталась радость – ровная, бескрайняя и уверенная радость осознанной и укрепившейся до абсолюта веры, которая казалась принцу сильнее всякой любви. Энвилл даже не представлял, как можно выразить словами такое чувство, но, к счастью, сейчас их и не требовалось.       – Верно мыслишь, потомок, – похвалил принца Ариман. – Ты один из тех, в ком доказательства веры лишь укрепляют ее, а не превращают в обыденное знание. Это редкость, можешь гордиться тем, что обладаешь таким умением, им мало кто владеет.       Если бы Энвилл был в человеческом облике, то, верно, покраснел бы до корней волос от смущения и удовольствия, услышав такую похвалу от самого бога. Но будучи в зверином облике, принц мог лишь прижать уши, как пес, дождавшийся хозяйской ласки. Он был счастлив. Все рассказанное постепенно укладывалось в его голове и медленно, но верно обретало смысл, а непонятные мудрости из храмовых книг обретали смысл. Но неожиданно пришедшая в голову мысль развеяла это благостное состояние.       – Владыка, ты сказал мне, что боги родились из пустоты. Но как же тогда Тметмех? Ведь во всех книгах говорится, что он был рожден смертным и смог стать богом. Но тогда он не мог быть законом мира и создавать его вместе с остальными, ведь он не в пустоте родился, а здесь. Неужели жрецы говорят неправду?       – О-о, наконец-то ты начал задавать интересные вопросы! Не зря я тебя похвалил, – довольно осклабился Ариман. – Все верно, Тметмех – это не изначальный Закон, явившийся в Хаосе и собравший возле себя когерент, что стал миром. Нет... Тметмех – это Закон, который создали вы, порожденные нами.       – Мы создали бога?! – хоть Энвиллу и казалось, что больше удивляться он уже не способен, сказанное Ариманом развеяло это убеждение. Едва-едва примирившийся с новым и поразительным знанием разум принца снова взбунтовался, отказывался принимать то, что смертные смогли сотворить бога. – Быть такого не может! Тметмеха никто не создавал, а он сам все взял в бою и был вами вознесен!       – Отчего же не может? Вы созданы подобно нам, обладаете осмыслившей себя идеей, которую зовете душой, и силой для воплощения ее стремлений. И каждым своим деянием являете эту силу точно так же, как сделали это некогда мы, отделившись от Хаоса. Шло время, и вас становилось все больше. Вы росли, множились, объединялись, сражались друг с другом. И убивали. Тысячи тысяч убивших и убийц по капле привносили в мир то, что смогло стать целой направленностью, а значит, было способно породить новый Закон. Не хватало лишь осмысления и идеи. Именно для этого я решил использовать Тметмеха... Потомок, что за глупая морда у тебя сейчас? Неужто ты не желаешь понимать даже таких простых вещей? – хоть в голосе Аримана не было ни крохи раздражения, а лишь беззлобный укор, какой порой звучит в речах отца, поучающего непутевое чадо, Энвилл все равно стыдливо и испуганно съежился. – Представь себе, что твое тело – это закон, а твоя душа – его самоосмысление. Сейчас, когда она здесь, твое тело в Тверди лишено всех стремлений и желаний. Вся сила при нем, но оно все равно валяется бесполезным и бездыханным куском мяса. Однако стоит твоей душе войти в это тело, как оно приобретет волю, а сила получает направленность. И здесь все то же самое, – Ариман чуть помолчал, давая принцу время понять и осмыслить сказанное им, а затем приступил к самой интересной и, судя по выражению его морды, приятной части рассказа: – Смертный Тметмех был выскочкой, гордецом, крикуном и идиотом, каких поискать. Никогда не расставался с оружием, пер напролом, ни с кем не считался, ради достижения цели готов был убить кого угодно. Как раз такие мне нравятся сильнее всего. Я смотрел, как он рос, как рвал глотки другим и стал правителем. А после этого мы все наблюдали, как он выжигает под корень города, убивает тех, кого захватили в плен в покоренных землях, как желает все большего и большего. Он убивал ради убийства, и лучшей идеи для нового закона было не найти.       Энвилл слушал, как завороженный. В храмовых книгах не было ни строчки о земной жизни Тметмеха, за вычетом скупых упоминаний о том, что он был смертным и за отвагу и силу вознесся к богам, став одним из них. Про сожженные города и прочие кошмары, что творил он при жизни, составители книг даже словом не обмолвились. А судя по образам, что сопровождали рассказ бога, смертная жизнь Тметмеха была страшной. Хоть Энвилл и побывал на войне, ни разу он не видел столько крови, огня и мертвецов, среди которых были не только мужчины-воины, но и их жены, дети и родители. Владетель битв не щадил никого, и от этих картин спину продирал мороз.       – Как же хорошо я помню этот момент, – продолжал меж тем бог, – когда он вернулся из похода и увидел свои земли разоренными и преданными огню. Я помню, как он явился в догорающий город, где на главной площади взгромоздили гору трупов высотой в два его роста, и среди этих трупов он нашел свою женщину и всех шестерых детей, которых она ему родила. Их выпотрошили, обезглавили, а головы засунули в животы. И что, ты думаешь, он сделал? – судя по неприкрытому удовольствию, звучащему в голосе Армиана, он приблизился к самому захватывающему моменту. – Он обвинил во всем нас, богов! Представь себе, там, возле горы мертвецов он заорал, что никогда не простит богов и смертных за то, что они сделали. Кричал, что сам станет богом и заставит их ответить за содеянное. Ты можешь себе представить такую шутку?!       – И что произошло дальше? – осторожно спросил Энвилл, когда бог умолк, видимо, еще раз переживая в памяти события тех далеких лет.       – Я к нему явился и назвал себя, – с наслаждением произнес Ариман. – Сказал, что по моей вине все эти создания мертвы, и велел, чтобы свои обвинения он высказал мне в лицо. А Тметмех кинулся на меня – с перекошенной рожей, весь в соплях и крови! Вопил, что прямо на месте меня убьет за то, что я забрал его женщину и потомство. Он был настолько неистов, что пришлось его немного приструнить. И пока он орал и катался по земле около своих оторванных рук, я сказал, что семью его не верну, но могу дать куда больше взамен. Когда малыш от потери крови начал терять сознание, то немного успокоился и стал готов меня слушать, – Ариман бежал прямо на пылевой вихрь, который под взглядом бога изогнулся и прянул в сторону, словно живой. – Но даже тогда он все равно не отступился от своих слов и клялся меня убить. Это окончательно убедило всех, что нет нужды искать лучшее осознание Закона. Тогда я разъял сущность мальчишки до идеи и осмыслил ею ту неприложенную, но уже когерентную силу, которую по крупице оставляли после себя вы все. Смертный мужчина Тметмех исчез из этого мира, а вместо него явился новый Закон – закон убийства, порожденный каждым погибшим от чужой руки в этом мире. Впрочем, характер его не изменился. То, что ты увидел в городе, его работа.       – Что-о?! – Энвилл, услышав это, сбился с шага и едва не кувырнулся в траву от осознания того, что его прародителя погубил владетель битв, который должен быть его союзником, а вовсе не врагом. – За что? Почему? Неужели он решил тебе отмстить за семью?       – О, конечно же нет. Когда Тметмех стал Законом, месть за погибших перестала занимать его мысли. Нам просто было скучно, – с убийственной простотой ответил бог. – Поэтому я призвал Тметмеха, назвал тупым дуболомом, разозлил и сразился с ним. А когда он продырявил то мое тело копьем, Закон смерти и Закон убийства исполнили сами себя. Мы делаем подобное довольно часто, особенно когда...       – Ты снова чешешь языком, бешеная собака!       До сих пор не оправившийся от потрясения Энвилл лишь чудом успел затормозить в какой-то пяди от наставленного на него копья. Только звериная быстрота реакции помогла ему не напороться грудью на трехгранное пламенеющее острие. «Копье. Огненное копье. Так это же...» Что-что, а главнейший атрибут самого почитаемого любым воином божества не узнал бы только круглый дурак. Энвилл, не без труда оторвав взгляд от языков пламени, что окутывали сталь и завораживали своим танцем любого смотрящего на них, поднял глаза. И увидел того, о ком только что с таким удовольствием рассказывал Ариман.       Владетель битв был низкорослым и чудовищно коренастым, настолько, что казалось, будто в ширину он больше, чем в высоту. На могучих плечах бога лежал темный, отороченный мехом плащ, под которым тускло поблескивала сталь простенького и совсем не соответствующего божественному величию доспеха, а лицо скрывал украшенный двумя обтрепанными вороньими перьями шлем с узкой прорезью для глаз и бармицей, составленной из тронутых ржавчиной пластин. Крепкие и слегка кривоватые, словно у старого кавалериста, его ноги надежно и основательно попирали серую землю Грани. А когда бог снял шлем, Энвилл понял, что и записи про то, что Тметмех был могучим красавцем, тоже оказались сплошным враньем. Владетель битв был откровенно, даже вызывающе уродлив. Его лицо, обрамленное клокастыми рыжевато-бурыми волосами, оказалось широким, скуластым и грубым, точно создатель этих черт вырезал их в спешке и успел лишь небрежно наметить, но не отточить. Мощные надбровные дуги далеко выдавались над глубоко посаженными черными глазами, отчего высокий лоб казался скошенным к макушке, как бывает у полоумных от рождения. Меж бровей залегли две глубокие морщины, делая выражение лица бога еще более свирепым, а широкие ноздри слегка сплюснутого носа по-бычьи раздувались, когда тот втягивал воздух.       Достаточно было лишь один раз посмотреть на это лицо, чтобы сразу понять, каков нрав у его обладателя. Когда Энвилл встретился взглядом со своим обожаемым божеством, то прижал уши и почтительно склонил голову. Принц хотел было поприветствовать владетеля битв так, как учили в храме, но тот лишь раздраженно цокнул языком.       – Не трудись, и так все знаю, – отмахнулся от церемониального приветствия Тметмех. – Опять ты это учудил здесь, вшивый пес! – неожиданно зло рявкнул он, да так, что Энвилл невольно отшатнулся. – Снова эта твоя дрянь со временем. Бесит!       Оказалось, что званием вшивого пса удостоили вовсе не принца, а ухмыляющегося Аримана. Тметмех зло рыкнул и с силой шарахнул древком копья о землю, отчего во все стороны разлетелся целый вихрь искр – таких же золотых, как и костры на развороченной городской площади. От этого удара все вокруг вновь пришло в движение. И словно в ответ на такую дерзость сплошную пелену туч прямо над богом распорола огромная, похожая на дерево молния, лучи-ветви которой вонзилась в землю в какой-то паре шагов от владетеля битв.       – Зачем ты притащился сюда, тупой дуболом, и пугаешь щенка своими дурными воплями? – Ариман совсем по-звериному склонил голову набок, разглядывая сердитого бога.       – А с чего это я должен перед тобой отчитываться? – огрызнулся Тметмех. – Раз пришел, значит, так надо.       – Если тебе нечего сказать, то убирайся вон отсюда – мне тебя тут не надо совсем. Вечно таскаешься за мной, как разноприродная тварь, у которой пришла пора зачинать потомство, разве что только из зада не течет. Надоел.       – Что ж ты меня тогда позвал, чтобы драться? – презрительно задрал подбородок Тметмех. – У самого потекло и невмоготу стало, а-а? Не зря, выходит, я в тебя копье воткнул! Может, еще и дрянь какую-нибудь нагуляешь от этого?       Боги с таким наслаждением переругивались, явно делая это не в первый и даже не во второй раз, что Энвилл невольно заслушался. Сейчас Ариман и Тметмех вовсе не казались величайшими законами мироздания, а походили на старых приятелей, которые не мыслят общения без скабрезностей и подначек.       – Это не подначки, а настоящие оскорбления и издевательства, щенок, – возмутился Тметмех. Он точно так же, как и Ариман, безо всякого труда читал мысли принца. – Даже не думай, будто я отношусь к этой вшивой собаке настолько хорошо, чтобы всего лишь подначивать ее! Разноприродные – это самое поганое, что только существовало тут. Эй, собака, расскажи про них, чтобы щенок знал, как сильно ты меня бесишь, и как жестоки мои оскорбления!       – Они существовали тут, в Грани? Или в нашем мире? Я ни разу не слышал о таких, – удивился Энвилл. Что-что, а рассказы про всякую страшную и опасную пакость, обитавшую в разных землях, он любил с малолетства и, казалось, знал их все, с удовольствием пересказывая и пугая других детей.       – Неудивительно, ведь их перебили задолго до твоего рождения, – несмотря на приказной и высокомерный тон, которым Тметмех велел поведать принцу новое знание об этом мире, Ариман покладисто исполнил это требование. – Создания вроде тебя по сути своей делятся на тех, кто наделен взращивающей или принимающей и отдающей природой. Вы, живущие здесь, одноприродны. Мужское начало в вас полностью тождественно с отдающим, а женское – с принимающим. Но есть создания женской природы, в которых может существовать отдающее начало, а есть мужчины с началом принимающим. Иначе говоря, женщина может покрыть мужчину, а тот будет вынашивать и рожать детенышей.       Энвилл представил себе женщину с членом между ног, а рядом – мужчину на сносях, и ему поплохело. Картина была отвратной до тошноты. И похоже, не только ему одному это было не по нраву, потому что в тот же миг громко расхохотался Тметмех, широко распахнув рот и скаля крупные, тронутые желтизной зубы.       – Смотри же, щенка проняло! – владетель битв выпустил из рук копье и шлем, которые тут же сгинули, словно их и не было, ухватил принца за шкирку и хорошенько тряхнул. – Представь, кто-то присунул тебе под хвост, и через несколько месяцев после этого у тебя начинает расти брюхо. Все больше и больше! А когда придет время, ты будешь орать и кататься в родильных муках, выталкивая из себя эти куски живого писклявого мяса, – бог с хлопком опустил руки на круп принца и рывком подтянул к себе. – Ну как, хочешь потешиться, а?       – Еще чего! – Энвилл, забыв про всякое почтение, взбрыкнул дикой лошадью, выдираясь из-под широких, будто лопаты, ладоней своего покровителя. Стоило ему представить себя в роли роженицы, как на место отвращения пришел настоящий ужас, и грубая шутка Тметмеха заставила его шарахнуться. – Не должен мужчина уподобляться женщине и ложиться под других мужчин! Вы нам сами запретили это.       – Ну и дурень ты, потомок, раз все смешал в одну кучу и не видишь разницы, – качнул лобастой головой Ариман, а владетель битв оскалился шире прежнего. Но прежде чем принц успел спросить, почему он вновь дурень и что именно смешал в одну кучу, Великий зверь продолжил прерванную Тметмехом историю с таким видом, словно бы его и не перебивали вовсе: – Эцте создала таких тварей здесь. Они мне не понравились, поэтому я истребил их всех...       – А я помогал!       – ...Эцте озлилась на это и внушила моим созданиям, что спариваться надо только ради потомства и никак иначе. В отличие от меня, самой жестокой местью она мнила лишить твоих сородичей частицы собственного закона, которая для них притягательнее и приятнее всего остального. Любовь, привязанность, похоть и стремление произвести потомство – это составляющие Закона, которым является Эцте, – пояснил бог, заметив, как недоуменно моргнул принц. – Вы называете ее именем Эцте и вымаливаете счастье в семье и здоровое потомство, а кое-кто именует эту богиню Рутой и просит у нее возможности потешиться любовью с тобой.       Это было очередным ударом для принца. Он попросту не мог вообразить, что покровительница брака и деторождения Эцте является еще и леммерской богиней – хранительницей шлюх и мужеложцев. И не менее диким было то, что Ариман и Тметмех с таким спокойствием рассказывают о вещах, которые собственными же законами запретили. Так отчего же его тогда назвали дураком? Это не укладывалось у Энвилла в голове, но боги не спешили давать ответы на эти вопросы, полагая, что он и без того догадается, что к чему.       – О, расскажи щенку про того идиота, который Любовь! – Тметмех, будто человек, неожиданно вспомнивший веселую шутку, хлопнул кулаком по раскрытой ладони. Судя по возбужденно-радостному выражению лица, ему и самому тоже хотелось в очередной раз послушать эту историю. О недавних оскорблениях он, похоже, позабыл совсем.       – Пожалуй, можно, – степенно кивнул Ариман. – Я говорил тебе, что Законы, осознавшие себя внутри Хаоса, соединяются в когеренты и исполняют себя в созданных мирах. Но так бывает не всегда и не везде. Некоторые боги оставляют когеренты и возвращаются в Пустоту, и миры живут по законам, лишенным самоосознания, а кое-где никогда не было когерента. Я знаю бога, который единственным Законом объявил любовь и на его основе породил мир. И все сотворенные им существа обязаны принять в себя эту его любовь. А те, кто не хотел этого делать, попадали к его догме, которая рвала их на части до тех пор, пока не поймут, что это – тоже любовь. Представь себе, потомок, тот бог объявил себя всемогущим и вселюбящим, приказал своим созданиям считать себя сутью добра и счастья, но одновременно сделал собственную догму воплощением мучений и всей дряни мира, объявив ее злом. А собственных созданий – шутка ли! – назвал ущербными и оскверненными еще при рождении. Даже само спаривание этот бог объявил признаком несовершенства. Когда же я туда сунулся, то он сразу обозвал меня злым духом и заявил, что я приношу зерно зла в каждое его благое и прекрасное творение, и так решил оправдать несовершенство своих начинаний, которые, по его же словам, должны быть идеальными. Этот бог назывался многими именами, но более ничего не менялось: любовь была единственным Законом и требовала полного подчинения и преклонения. А несогласных потрошили догмы. Этот идиот дал своим созданиям свободу воли, но под страхом вечных мучений запретил ею воспользоваться.       – Какой-то дурной бог... – Энвилл нахмурился. – Зачем он говорит, что творит любовь и добро, а сам вместо них дает мучения? Ведь тогда выходит, что он врет и на самом деле ненавидит тех, кого создал. При чем тут тогда любовь?       – Вот, даже этот осознает, насколько там тупые законы! – торжествующе заорал Тметмех, взмахнув копьем так, что огненный шлейф его едва не спалил ухо принца. Оружие и шлем его то пропадали, то появлялись вновь, повинуясь капризной воле обладателя. – Все потому, что этот кретин решил стать единственным Законом своего мира и забыл о том, что без единства и борьбы противоположностей развития быть не может. Вот и пыжится изо всех сил, чтобы сделать хоть какое-то подобие дуализма из самого себя и прикидываясь, будто собственные догмы восстали против него. Это все равно, как если бы ты задушил кого-то и обвинил в убийстве свою руку.       – Да, это так, – кивнул Ариман. – Когда я осознал себя, то принялся искать противоположность для создания когерента и нашел ее в Ульмаре, который был Законом материального воплощения идеи. После того, как в этом мире осознал себя Тметмех, он стал противоположностью породительницы жизни Эцте, да и остальные двадцать Законов этого мира объединились с собственными противоположностями. Но тот бог не пожелал когерентности и решил, что справится со всем один, но оплошал. Он не только сделал нелепый мир, где ему приходится лепить противоположность из своих догм, но и зачем-то создал живых со свободной волей, которые задавали вопросы и сомневались. Даже в простом сознании его созданий возникали вопросы. Они пытались понять, почему всемогущий и идеальный бог создал совсем не идеальный мир и при всей своей безграничной любви не может уничтожить страдания живущих в нем, тем самым противореча самому себе. Стоит ли говорить, что его создания не слишком-то желают захлебываться в бесконечной любви, которой и нет вовсе? Не помогло даже то, что несколько раз он их истреблял и создавал вновь.       – Короче говоря, он идиот, – безжалостно припечатал Тметмех. – Не удивляюсь, что с ним никто не пожелал создавать когерент даже в Хаосе. С таким тщеславным кретином связываться...       – Вот видишь, потомок, даже Тметмех выглядит умным рядом с ним!       – А ну не смей меня с ним сравнивать! – мигом окрысился бог.       – С чего бы это я должен выполнять твои приказы?       – Ты, похоже, хочешь, чтобы я снова продырявил тебя насквозь, вшивая собака! – угрожающе подался вперед Тметмех. Настроение у него менялось редкостно быстро, и даже вспыльчивый Энвилл ощущал себя тихим и смиренным мальчонкой возле владетеля битв.       – А может, это я распотрошу тебя, тупой дуболом? – Ариман шагнул ему навстречу. – Хотя, пожалуй, в этот раз я поступлю иначе и оторву тебе руки с ногами, а после сожру живьем. И голову оставлю напоследок, чтобы ты мог видеть, как я буду лакомиться тобой.       – Тогда я с радостью сделаю так, чтобы ты сломал все зубы и снова опозорился, – копье в руке владетеля битв яростно полыхнуло золотым пламенем, мигом испепелившим траву вокруг себя. Ариман же в ответ оскалил громадные свои зубы уже вовсе не в улыбке.       – Потомок, наш с тобой разговор окончен. Тметмех любит размах, и от тебя останется одна зола, если задержишься здесь. Да и мужчина твой уже устал молиться нам, отчаялся и решил, наконец, сжечь тебя. Я этого не желаю, так что уходи. И еще. Отправляйся туда и забери, что найдешь в пещере. И не делай такую грустную морду! Поверь, пройдет не слишком-то много времени, и мы с тобой вновь свидимся, но уже совсем при других обстоятельствах. И ты будешь вовсе не незваным гостем, случайно узревшим Закон.       – Нет, владыка, стой! – рванулся вперед Энвилл, не обращая внимания на то, что по траве уже начал расползаться огонь, который грозил подпалить ему лапы. – Что мне теперь делать? Как молиться? Кому?       – Живи, потомок, и делай то, что желаешь. И молись так же, как молился прежде, меня все устраивало. С остальным разберешься сам, не зря ведь вам дарованы мозги и свобода воли, чтобы ими пользоваться. А теперь – вон отсюда!       Бог рыкнул так, что голос его перекрыл и вой ветра, и треск пламени, и брань Тметмеха. И прежде чем Энвилл успел не то, чтобы сказать, но даже подумать о чем-то, на него пала абсолютная темнота, какой не бывало даже самой глубокой и безлунной ночью. На какой-то краткий миг принц подумал, будто он ослеп, и даже испугался, но потом понял, что всего лишь лежит с закрытыми глазами уже в человеческом своем облике. Если собственный переход Энвилла из одного тела в другое сопровождался судорогами и беспамятством, то Ариман смог сделать это так, что принц совершенно ничего не почувствовал. Разве что тело, казалось, было налито ленивой слабостью, какая бывает при пробуждении от слишком долгого сна. Спиной он ощущал неровный пол, до нюха доносился сухой запах разогретых камней, сотни ароматов леса и резкий дух огня, возжженного Тметмехом в бою, а совсем рядом раздавалось пение. Не сразу принц узнал голос Таннара – таким искаженным и надтреснуто-горестным он был. Не открывая глаз, Энвилл прислушался и понял, что тот поет вовсе не для того, чтобы скоротать время. Басилевс старательно выводил Слово Юрфула – погребальную песню тари, которую исполняли над умершими перед тем, как закопать их в землю. И, судя по всему, титул мертвеца полагалось носить Энвиллу. «С чего это вдруг он надо мной голосить начал?»       Принц заставил себя открыть глаза и, не шевелясь даже, огляделся. Тела бога не было. Оно исчезло бесследно, словно морок, даже следов крови на камне не осталось, равно как и ее запаха. Сам же Энвилл валялся на спине, а его руки были уложены на животе, как полагалось у подготовленных к погребению мертвецов. Оставалось лишь порадоваться, что басилевс решил не соблюдать все церемонии, принятые на похоронах у тари, и не стал вскрывать Энвиллу живот, дабы вынуть внутренности. Зато он, опустившись на колеи и крепко зажмурившсь, старательно выводил погребальную песню.       – Рановато ты меня хоронить удумал, – проговорил принц и едва не закашлялся на вдохе. Отчего-то в горле было сухо и гадко, и пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы смягчить его.       Таннар же, услышав голос своего супруга, осекся на полуслове, испуганно заорал и шарахнулся прочь, задом грохнувшись на камень. Вид у него был такой, словно за спиной Энвилла стоял демон или даже что-то похуже. Впервые принц видел басилевса таким.       – Живой... – еле слышно проговорил Таннар, с трудом совладав с голосом. При этом басилевс выглядел настолько испуганным, растерянным и ошарашенным, что казалось, будто он совершенно не верит в собственные слова. – Живой!       – А почему я должен умирать?       – Почему умирать? – Таннар неожиданно рывком выпрямился, точно ему в спину вогнали железный штырь. – Я не дождался тебя, отправился следом и попал сюда. Проклятая разрушенная площадь с кучей горящих камней! И здесь... здесь лежишь ты – мертвый! – в голосе басилевса зазвенели какие-то совсем уж безумные нотки, которых принц ни разу не слышал прежде, а речь его звучала прерывисто, точно он не мог подобрать слов. – Не дышишь... Сердце не бьется... Мертвый... И огонь этот вокруг... Боги...       Энвилл недоуменно нахмурился, пытаясь понять, о чем тот толкует. Мертвым он себя не ощущал. «А ведь точно, Ариман же говорил, что-то про бездыханное тело. Так получается, я действительно выгляжу, как мертвец, если душа в другом облике! И он все это видел, а объяснить даже некому было... Бедолага, сколько же времени он тут на меня такого любовался? Наверняка у меня такое же лицо было, когда Зверя тут увидел, а то и еще хуже». Принц невольно усмехнулся, удивляясь тому, как забавно все повторилось, разве что роли изменились. Однако Таннар воспринял эту улыбку совсем иначе. Он дернулся вперед и едва ли не с бешенством взглянул на принца.       – Ты еще смеяться теперь удумал? После всего, что произошло?! Издеваться надо мной решил?! Да чтобы тебя этот твой демон в клочья разодрал! – неожиданно заорал басилевс и с размаху двинул Энвиллу кулаком в челюсть, отчего тот громко лязгнул зубами и подавился собственным так и не родившимся смехом. И прежде чем принц смог сказать хоть слово, разразился настолько лютой бранью, что оставалось лишь поражаться такому обилию ругательств.       Впервые за все время совместной жизни Таннар впал в такую истерику, что принялся решать дела не словом, а кулаками. Бил он сильно – не хватило самой малости, чтобы свернуть челюсть. Похоже, у сдержанного и хладнокровного басилевса Леммеры окончательно сдали нервы, чего не случалось даже во дворце Руах, и беззлобная улыбка принца стала последней каплей, которая его доконала. Впрочем, винить его за это было сложно. Принц отлично помнил, что ощущал возле тела своего бога совсем недавно. «Вот дурной, – подумал он едва ли не с нежностью. – Сейчас-то ведь хорошо все, а ты кричишь так, словно я действительно погиб...» Все еще улыбаясь, принц дождался, пока Таннар слегка выдохнется и прервет поток ругательств, протянул руки и обеими ладонями обхватил мужа за голову. Басилевс, отчасти выместивший свою истеричную злость через удар и растративший ее в ругани, слегка пришел в себя и понял, что перегнул палку. Он дернулся назад, то ли испугавшись того, что учудил, то ли попросту опасаясь получить ответную затрещину от воскресшего из мертвых супруга, но Энвилл и не думал бить перепуганного басилевса. Вместо этого притянул его к себе и крепко поцеловал. Таннар, совсем не ожидавший такого результата, вскинулся и порывисто втянул воздух, но спустя пару секунд обнял принца, да с такой силой, что тому стало трудно дышать.       – Тише, тише... – Энвилл разорвал поцелуй и коснулся собственным лбом разгоряченного лба Таннара. Теперь он уже не позволял улыбке скривить губы. – Я здесь и говорю с тобой. Разве может это делать тот, кто мертв?       – А что еще я должен был подумать, когда увидел тебя тут? – принц почувствовал, как дрогнули руки Таннара, и в следующий миг басилевс стиснул его еще крепче. Но истеричного звона в его голосе больше не звучало. – Что я должен был решить, когда увидел тебя здесь вот таким? Скажи мне! Объясни, наконец, что с тобой произошло... Прошу тебя.       – Если дашь мне немного времени, чтобы подобрать слова, и пообещаешь, что поверишь в них, я расскажу.