Королевская свадьба

      Путь до Руах занял почти четыре дня. Королевскую карету пришлось оставить, поскольку Энвилл наотрез отказался трястись внутри этой нелепой коробки. Ему были привычны долгие и утомительные переходы, ночевки под открытым небом и полное отсутствие удобств, из-за чего стоном стонали изнеженные слуги, для которых поездка обернулась сущим проклятием. А в первую ночь вне стен дворца принц к ужасу тех же слуг улегся прямо на землю, укрываясь плащом и вместо подушки привычно подложив под голову конское седло. Так делал он в то счастливое время, когда был простым, как ему казалось, воином.       А на границе их встретил отряд из десяти солдат Леммеры. И по все той же привычке Энвилл схватился за меч, но вскоре разжал пальцы и горько усмехнулся, поняв, что это его собственный эскорт. И вместе с этим пониманием внизу живота похолодело, словно он ступил в ледяную воду. То был не страх, он давно уже не стучался в сердце принца даже на поле боя, нет, названия этому чувству Энвилл не ведал. Или притворялся, что не ведает. Все они были тари и обладали свойственной этому народу внешностью: бледной кожей, светлыми волосами, оттенок которых менялся от белоснежного до цвета остывшей золы и светло-фиолетовыми глазами.       – Нам велено сопроводить будущего супруга короля до города, – проговорил командир отряда. – Где он?       – Здесь, – Энвилл послал коня вперед.       Леммерец оглядел его, задержав взгляд на висящем возле бедра мече, и во взгляде его не было даже тени почтения к кронпринцу. Наоборот, смотрел он свысока, почти что брезгливо, словно он сам, а не Энвилл, был принцем, и выражения этого нисколько не скрывал.       – Оружие пристало носить только мужчинам, – сказал он, закончив разглядывать принца.       – Тогда тебе стоит выбросить свое, – в тон ему ответил Энвилл, у которого чесались руки поучить этого тари почтению.       Воины из отряда оскалились, насмехаясь то ли над принцем, то ли над своим командиром. Он же сам побагровел от злости и рванулся вперед, но вовремя остановился к вящему неудовольствию Энвилла, который уже хотел отвести душу, убив напоследок еще одного жителя ненавистной ему страны.       – Чесать языком все женщины умеют, – прошипел мужчина.       – Как ты смеешь так разговаривать с принцем Син, поганка бледная! – рявкнул один из гвардейцев, выступая вперед, но Энвилл жестом приказал ему оставаться на месте.       – А ты, значит, считаешь себя мужчиной? – усмехнулся принц. – Что ж, на привале покажешь, как ты умеешь пользоваться той железкой, которая висит у тебя на поясе. Если, конечно, ты носишь ее не для красоты.       Он поехал вперед, плечом оттеснив с дороги командира стражи, застывшего от такой наглости со стороны какого-то младшего супруга и недомужчины. Похоже, одно развлечение впереди замаячило. Кипящий от злости тари поехал за ним следом, и всю дорогу Энвилл чувствовал спиной его взгляд. Краем уха слышал и то, как обсуждает его солдатня, словно какую-то женщину. Отчего-то более всего не давали покоя тари его волосы. Ну, рыжие и рыжие. Что с того? Видимо, на родине этих беловолосых созданий такой цвет был редкостью.       А затем все произошло так, как и рассчитывал Энвилл. Когда ближе к вечеру весь кортеж остановился, чтобы переночевать перед последним днем путешествия, принц подошел к отряду стражи, расположившемуся возле костра. Несколько мужчин стояли дозором около стоянки, а остальные собрались здесь. Никто из собственных немногочисленных слуг принца не желал делить пищу с жителями Леммеры, потому те сидели отдельно, да и не слишком-то рвались к общему столу.       – Ну что, готов ты взять назад свои слова, пародия на воина? Или все же попытаешься доказать мне, что по праву носишь доспехи? – поинтересовался Энвилл у тари.       Командир отряда оскалился, буркнув себе под нос какое-то, судя по тону, ругательство, и лениво поднялся на ноги. Он явно не принимал всерьез принца с его насмешничеством и уверенностью в победе. Остальные же солдаты посылали Энвиллу сальные усмешки и негромко переговаривались между собой.       – Если женщина отбивается от рук, ее нужно поставить на место. Но не бойся, я тебя не покалечу, принц, владыка разгневается, если ему привезут увечную невесту, – последнее слово он издевательски выделил интонацией.       – Я и не боюсь. Надеюсь в свою очередь, что король не разгневается, если ему привезут твой труп.       Энвилл встал на небольшой площадке, достаточно ровной, чтобы не смотреть себе под ноги постоянно, когда ступаешь, а мужчина последовал за ним. Постепенно вокруг стали собираться слуги, которым тоже интересно было поглазеть на необычное зрелище. С тихим шелестом покинул ножны меч, прозванный бастардом за свою длину, бόльшую, чем у одноручника, но недостаточную для того, чтобы звать оружие двуручным. Под похабное улюканье воинов Леммеры, которые призывали своего товарища не сильно ранить женщину и не портить ей личико, поединок начался.       Противник Энвилла не зря был командиром отряда. Фехтовал он отлично. Быстро и правильно оценил длину клинков и сразу попытался сорвать дистанцию, чтобы достать противника своим более коротким оружием. Но беда тари была в том, что сам Энвилл фехтовал не отлично, а превосходно. Отданный на обучение в семь лет и в этом же возрасте впервые взявший в руки настоящее оружие, он легко принял на жесткий блок удар, нацеленный в корпус.       Как и любой благородный, Энвилл умел мечом выводить в воздухе тонкое и изящное кружево смерти, восхищающее зрителей на показательных турнирах. Но вместе с этим во время военной кампании он прекрасно овладел куда более полезным умением рубки тяжелым палашом в плотном пехотном строю и постиг искусство самой грязной и подлой рукопашной драки. Принц позволил мужчине некоторое время атаковать, уйдя в глухую оборону, чтобы посмотреть на его технику, а увидев все, что желал, сам перешел в нападение, и самоуверенность на лице леммерца пропала, уступив место сначала удивлению, а потом напряженной сосредоточенности.       Теперь Энвилл гонял по кругу своего противника, не давая ему ни секунды на то, чтобы вырваться из обороны и попытаться атаковать. Обманный выпад, заставляющий воина дернуться в сторону, выставляя блок, и сразу же меч обрушивается вниз, на ноги, чтобы подрубить бедро. Мужчина едва успевает уйти от удара и, неудобно вывернув руку, встретить удар бастарда собственным мечом. Поперек груди у него уже алеет царапина – результат того, что он недооценил противника.       Еще один совершенно дикий колющий удар, нацеленный в центр груди, леммерец сбивает в сторону своим клинком, но этого недостаточно. Энвилл шагнул вперед и чуть в сторону, изменяя направление движения меча и заканчивая удар, как сотни раз делал на тренировках. Бастард с лязгом проскользнул по не успевшему завершить движение мечу противника, и его лезвие с хрустом вошло под ребра тари. Тот дернулся и с удивлением посмотрел на клинок, торчащий у него из груди, чтобы через секунду захрипеть от боли и, поперхнувшись собственной кровью, рухнуть на землю.       Энвилл же вытащил из трупа меч, привычным движением вытер лезвие о рукав куртки и бросил бастард в ножны. Ни один уважающий себя воин не позволит клинку оставаться грязным. В разгоряченном боем теле разливалась удивительная легкость, смешанная с приятной усталостью, а пронизывающий влажный вечерний воздух запах крови, вытекающей из раны, резкий и такой знакомый по прошлым боям, щекотал обострившийся нюх.       – Кто еще хочет узнать, зачем я ношу меч? – принц обернулся в сторону вскочивших на ноги воинов Леммеры. – Выберете себе нового командира отряда заместо этого огородного пугала и впредь трижды думайте перед тем, как открывать свой рот.       Энвилл давно уже знал, что сдерживать подобных можно только за счет страха или уважения. Последнего они не испытывали, потому оставался только первый путь. Что ж, виноваты сами. Ничто так не отрезвляет горячие головы, как страх перед смертью.       Больше по дороге в столицу никто не сказал ему ни слова. «Да, эти язычники, похоже, действительно принять могут лишь грубую силу и ничего иного», – подумалось Энвиллу. Меж тем вдалеке показались крыши и купола Руах. «Новый дом. Ненавижу его уже сейчас».       Кортеж въехал в город, преодолев толстую крепостную стену, охраняющую его от врагов, и Энвилл почти ослеп от золотого блеска и пышности местных зданий. После сдержанных и почти лишенных украшений домов родной страны окружающее казалось ему верхом нелепости и безвкусия. А народ тари был под стать своим обиталищам: ярко и вычурно наряженные, носящие на себе украшения, громко разговаривающие. Вернее, разговаривали только мужчины, а женщины, что были с ними, в основном молчали.       Были даже… шлюхи! Энвилл не поверил своим глазам. Но это было именно так. Продажные девки с обнаженной грудью или в полупрозрачных одеждах, которые почти ничего не скрывали, зазывали покупателей. Средь бела дня, рядом со стражниками! Немыслимо. И те не обращали на них никакого внимания. К девкам, державшим во рту золотые кольца, подходили прохожие, спрашивали о чем-то, и они вдвоем уходили. Слуги выглядели такими же удивленными, как и сам принц.       Когда одна из шлюх зазывно посмотрела на Энвилла и повела плечами так, что шаль сползла вниз, обнажая груди, он сплюнул себе под ноги, пробормотав ругательство. В Син женщины, что продавали свое тело, могли в лучшем случае рассчитывать на немалый штраф, а в худшем – на публичную порку и клеймение или тюрьму. Во всяком случае, те женщины, которые попались на этом деле.       – Проклятая варварская страна, – в очередной раз прошипел Энвилл.       Людные узкие улицы остались позади, и кортеж въехал в центр Руах, туда, где располагались дома знати. Похоже, каждый из живших здесь старался перещеголять соседей роскошью своего дома. Позолота, статуи, взмывающие ввысь струи воды многочисленных фонтанов, мозаика, барельефы и пышные сады – от всего этого рябило в глазах.       Но самым роскошным по местным меркам зданием, конечно, оказался королевский дворец. Был он огромным, раза в два больше дворца Син, и выглядел так, словно несколько совершенно разных по архитектуре домов небрежно слепили в единое целое, не слишком стараясь, чтобы смотрелось все это целостно и гармонично.       – Ну и уродство, – вполголоса проговорил один из королевских гвардейцев, что ехал рядом с Энвиллом, и принц кивнул, соглашаясь.       – Вы имеете честь узреть дворец его величества Таннара, второго этого имени из династии Ованес! – проорал специально приставленный к воротам герольд в пестрых одеждах после того, как протрубил в рог.       Свиту Энвилла остановили у ворот, пропустив с ним вместе только двух людей из охраны – гвардейца и одного из леммерцев. Принц пустил коня шагом по усыпанной белыми камешками дороге к огромным дверям дворца. По обе стороны от них строем стояли копейщики в парадных начищенных доспехах, ослепительно блестящих в лучах солнца. На их фоне сам принц в простой кирасе и дорожной одежде смотрелся откровенно бледно, но Энвилла это нисколько не волновало. Внимание его было приковано к пестрой толпе, расположившейся возле парадного входа дворца. Со стыдом он ощутил, что сердце его екнуло и рухнуло куда-то вниз, оставив противное ощущение пустоты и холода внутри. «Это не страх», – раздраженно думал он, пытаясь самого себя убедить в этом и сохранить непроницаемое выражение лица.       От толпы отделилась фигура, в которой без труда можно было узнать короля Таннара. Энвилл впервые увидел своего будущего супруга, которого успел уже заранее возненавидеть. Когда принц спешился и передал поводья подоспевшему слуге, король подошел к нему ближе, позволяя разглядеть себя. Его величество нес в облике своем все черты народа тари. Довольно высокий, удивительно светлокожий, с белыми, словно снег на горных пиках, зачесанными назад волосами, светло-лиловыми глазами и тонкими чертами лица, он мог бы показаться красивым кому угодно, кроме Энвилла.       Король был облачен в темно-синие, расшитые тонкой и поблескивающей на солнце серебряной канителью одежды, руки и шею его украшали ажурные серебряные же браслеты и ожерелье. А чело владыки Леммеры венчала удивительно изящная, словно воздушная корона, искрящаяся тысячами бликов, что рассыпали грани алмазов, украшающих ее. Выглядел он ровесником Энвилла, но точно определять возраст этого народа по внешности было трудно.       Таннар медленно и величаво прошел к принцу и, встав почти вплотную, взял его за подбородок унизанными кольцами пальцами и повертел голову так и эдак, разглядывая. «Словно коня себе выбирает на базаре». Принц едва удержался, чтобы не ударить его. После король запустил руку в волосы Энвилла, подцепив огненную прядь так, что та словно бы действительно вспыхнула, поймав луч солнца. Закончив этот свой осмотр, Таннар расплылся в улыбке. Зубы у него были такие же белые, как и волосы.       – Он подойдет! – провозгласил король громким и глубоким голосом. – Готовьтесь!       Придворные, замершие на полувздохе, пока король разглядывал своего жениха, радостно загомонили.       – Не будем оттягивать, свадьба состоится этим вечером. А пока снимите с моего будущего супруга эту мерзость и вымойте его, чтобы мне не стыдно было предстать с ним перед гостями.       С этими словами король отвернулся от Энвилла, словно потеряв к нему всякий интерес, и направился к своей челяди. А желание принца стать вдовцом еще до свадьбы возросло в несколько раз. Энвилл поклялся себе, что убьет этого язычника и извращенца. Он, не скрываясь, вытер тыльной стороной ладони подбородок там, где касались кожи пальцы Таннара, и позволил безмолвным слугам проводить себя во дворец.       Внутреннее убранство королевского дворца полностью соответствовало внешней роскоши: море позолоты, шелка, бархата и резного камня перемежались в самых диких для взгляда сочетаниях. Девушки (а отчего-то ни одного мужчины среди слуг не было), что сопровождали Энвилла, были все как одна безмолвными, шли с опущенными головами, а лоб каждой из них стягивал простой кожаный обруч, странно смотрящийся на фоне всей этой роскоши.       – Господину стоит приготовиться к церемонии, – только лишь негромко произнесла одна из них. – Прошу господина следовать в купальни.       Вымыться после долгого путешествия не помешало бы. Дорожная пыль, жара и долгие часы в седле окончательно уподобили Энвилла простому вояке, который вернулся из похода. Дополняла картину пробившаяся на подбородке и щеках щетина, из-за которой принц окончательно утратил все юношеские черты, намеки на которые сохранялись еще порой у мужчин в его возрасте. Потому на него недоуменно оборачивались холеные, гладколицые и надушенные обитатели дворца.       Королевские купальни превзошли все ожидания. Огромное, заполненное душистым паром помещение вместило в себя несколько бассейнов, отдельные комнаты, где на специальных жаровнях лежали раскаленные камни, на которые лили воду и ароматные масла, кушетки для массажа и небольшие столики для яств. По залу сновали слуги из людей и тари, все, как на подбор красивые, ладно сложенные и полуголые. Отчего у Энвилла закралось сомнение, что ходят сюда отнюдь не только для того, чтобы мыться.       Возле скамьи, где приходящие в купальню оставляли свои вещи, принца встретила девочка-тари, которой, судя по всему, едва исполнилось одиннадцать или двенадцать лет. Худенькая, невысокая, с нежным, бледным личиком и лиловыми глазами, чуть более темными, чем у самого короля, и белыми волосами, сплетенными в несколько косичек, она не склонила голову перед Энвиллом, как делали это его сопровождающие. Похож этот ребенок был на одну из фарфоровых кукол, с которыми в детстве играла сестра принца. Только эта кукла неизвестно отчего решила ожить.       Она стояла и смотрела, пока Энвилла в несколько рук раздевали, избавляя от кирасы, поножей и наручей. Принц, привыкший делать все сам или прибегать к помощи оруженосца, раздраженно рычал на девушек-слуг, которые неловко возились с тугими ремнями, пытаясь их развязать. Под конец он отогнал их, самостоятельно освободившись от своего доспеха. Еще сильнее скуксившиеся девушки избавили принца от оставшейся одежды, оставив его полностью обнаженным. А малышка все это время, не отрываясь, смотрела за стараниями служанок.       После всего этого принца отвели к исходящему паром бассейну, и он опустился в обжигающе горячую воду. Служанки, к которым присоединилась и маленькая тари, принялись умывать Энвилла, растирая его тело какими-то снадобьями, промывая и расчесывая грязные и спутавшиеся в дороге волосы.       А спустя время появилась еще одна девица, несшая в руках бритву. Она крайне аккуратно, без единого лишнего или неловкого движения водила ею по коже принца, убирая щетину со щек и подбородка. И тот, разомлевший от горячей воды и женских прикосновений, которые невольно волновали тело, не заметил, как служанка опустила бритву к низу живота. Но увидев заточенное лезвие так близко от собственного паха, Энвилл отшатнулся и, верно, порезался бы, не сумей девушка вовремя одернуть руку.       – Ты куда лезешь с бритвой? – почти крикнул ошарашенный подобными выходками принц. В голове мелькнула паническая мысль о том, что его решили окончательно уподобить женщине, лишив главнейшего знака мужественности.       – Но ведь надо побрить…       – Там-то зачем?!       Служанки принялись объяснять, что так поступить необходимо, а малышка-тари тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. В результате Энвилл отобрал и швырнул прочь бритву, заявив, что подобной чушью заниматься не станет, завернулся в полотенце и велел принести одежду. Ему предоставили просторный халат и подвели к столу, на котором успели расставить еду и питье. А пока принц утолял голод, служанки приготовили одежду. И тут его вновь ждало потрясение. Вместо привычной и удобной рубахи со штанами принесли что-то непонятное, шелковое и более всего, к ужасу Энвилла, напоминающее женское платье. Ко всему этому полагалось еще и совершенно позорное и полупрозрачное исподнее.       – Господин позволит облачить его в свадебные одежды?       Скрипнув зубами, принц позволил отвести себя в отдельную комнату и одеть. Пока девочка-тари расчесывала гребнем его волосы и заплетала их в какую-то прическу, принц с тоской думал о том, что стань он жрецом Тметмеха, ему никогда не суждено было бы познать такого позора. Жен жрецам Тметмеха иметь не полагалось, однако же, спать с женщинами вполне себе было можно, и подобное даже поощрялось, несмотря на запрет связывать себя с кем-то узами брака.       Одетого Энвилла подвели к зеркалу, но смотреть на собственное отражение ему вовсе не хотелось. Позорный наряд для позорного и не угодного богам дела. Принц почти с ненавистью посмотрел на себя, одетого в длинное платье нежно-кремового цвета, украшенное по рукавам и вороту цветной тесьмой и перехваченное на талии широким ярким поясом. Рыжие волосы Энвилла, тщательно расчесанные, умащенные какими-то маслами, отчего они заблестели так, как ни разу в жизни не блестели, сплетены были в несколько кос так же, как у маленькой тари, а голову охватывал тонкий золотой венец. Никаких иных украшений к вящей радости принца больше не было. Довершали наряд тонкая полупрозрачная шаль, укрывающая плечи, и мягкие кожаные сандалии.       – Закрой глаза, – девочка впервые подала голос. В руках у нее была небольшая кисть и флакончик с красной краской.       Похоже, была она совсем не служанкой, раз говорила с Энвиллом так открыто и как с равным. Принц со вздохом послушно закрыл глаза, желая только, чтобы это поскорее закончилось, и почувствовал, как кончик кисти коснулся его век, выводя черту, тянущуюся вдоль линии ресниц. «Что ж, – подумал он, – раз меня решили опозорить, то будут делать это даже в мелочах».       – Нам пора идти, – девочка отвлекла Энвилла от мрачного лицезрения самого себя в стекле зеркала. – Его величество уже ждет жениха. Следуй со мной, я должна привести тебя к нему.       Она взяла Энвилла за руку, и ее мягкая ладонь казалась совсем миниатюрной по сравнению с широкой и загрубелой от рукояти меча ладонью принца. Девушки-служанки, поклонившись им обоим, выпорхнули из купальни, а Энвилл, одной рукой придерживая норовящую сползти с плеч тонкую шаль, пошел следом за маленькой тари, которая казалась не по возрасту серьезной и сосредоточенной.       – Что сейчас будет?       – Тебя представят жениху и его гостям на торжестве, гости посмотрят тебя и примут решение, а после ты будешь ждать басилевса в покоях для того, чтобы он разделил с тобой ложе в первую брачную ночь, – от последних слов Энвилл вновь скрипнул зубами в бессильной злости.       – Какое еще решение они примут?       – О том, достоин ли ты стать младшим супругом нашего владыки.       – Да-а? – Энвилл ухмыльнулся. – И что же будет, если они решат, что я не гожусь для этого?       – Не решат, – ответила девочка после короткого молчания. – Я думаю, что не решат. Ай! – она вскрикнула, дернувшись, поскольку принц, сам того не заметив, слишком сильно сжал в пальцах ее ладонь.       – Прости, – Энвилл поспешно ослабил хватку. – А кто ты сама?       – Мое имя Комито, я дочь великого князя Анфима и первая жена его величества.       – Что?! – Энвилл сбился с шага и резко остановился, а девочка удивленно и даже испуганно посмотрела на него. – Ты годишься ему больше в дочери, но не в жены! Как твой отец позволил такому произойти?       – Он сам отдал меня женой басилевсу. Это высшая честь для любой женщины Леммеры – стать женой его величества.       Больше Энвилл не задавал вопросов, а внутри его все кипело от злости. Проклятый мужеложец и извращенец! Богохульник! Происходи все это в Син, Энвилл самолично подписал бы приказ и дал отмашку на главной площади города, где казнили бы этого тари. Именно в таких мрачных размышлениях он, ведомый Комито, подошел к дверям, откуда разносились звуки музыки и веселый говор. Девочка шепнула что-то на ухо слуге, и тот скрылся за дверью.       А спустя минуту разговоры и музыка смолкли, сменившись тишиной. Двери торжественно распахнулись, и Комито повела Энвилла в ярко освещенный зал, где за ломящимися от обилия яств столами сидело множество мужчин, внимание которых было приковано к новоприбывшим. Ни одной женщины принц не заметил. Девочка прошла вместе с Энвиллом на середину зала, свободную от столов, и оставила его там, а сама поклонилась королю и вышла прочь. Таннар сидел во главе стола, за которым вместе с ним расположились еще три десятка тари, видимо, бывших самыми почетными гостями на свадьбе. Большинство из них были уже стариками, и только три или четыре тари были относительно молоды.       – Посмотрите же, гости мои! – король простер вперед руку, указывая на Энвилла. – Вот тот, кому уготована честь стать моим младшим мужем. У вас спрашиваю я: достоин ли этот мужчина разделить со мной чашу свадебного вина, принести клятвы перед богами и нашим народом и взойти на мое ложе? Посмотрите на него и скажите свое слово.       После его речи мужчины, которые сидели за одним столом с королем, начали по одному подниматься со своих мест. Первым был один из немногих, кого еще не согнула старость. Он подошел к Энвиллу, мельком глянул ему в лицо и провозгласил:       – Мое слово – да.       Следом за ним к жениху подходили и остальные.       – Согласен.       – Он достоин.       – Мое слово – да.       После каждого утвердительного ответа в зале поднимался радостный возбужденный гомон, который смолкал сразу же, как с места поднимался очередной почетный гость. «Совершенно дикая традиция», – подумалось Энвиллу после того, как один из стариков с длинной козлиной бородой, которую хотелось выдрать с мясом из подбородка, долго, пристально и неприязненно вглядывался ему в лицо и под конец скрипуче произнес: «Нет». Но он был единственным, кто не одобрил жениха. Как и говорила маленькая тари, все остальные гости сочли принца достойным роли супруга короля.       Наконец поднялся сам Таннар. Гости, до этого негромко переговаривающиеся, обсуждая принятые стариками решения, почтительно смолкли, устремив взгляды на своего правителя.       – Мои гости сказали свое слово и приняли того, кто желает стать моим младшим супругом!       «О да, конечно, безгранично желаю… Но еще больше я желаю вздернуть тебя на главной площади, как преступника, мужеложца и совратителя детей, а затем с радостью смотреть, как ты корчишься в петле!»       Таннар вышел из-за стола и приблизился к Энвиллу, держа в руке чашу, в которой плескалось вино. Принц ожег своего будущего супруга злобным взглядом, но тот, казалось, даже не заметил этого, продолжая улыбаться. Король высоко поднял чашу и повернулся к гостям.       – Перед богами и своим народом я приношу свадебную клятву и беру мужем этого мужчину. Будьте свидетелями этой клятвы вы все, кто пришел сюда, – Таннар отпил глоток вина и протянул чашу Энвиллу. – Скажи и сделай то же, что и я, – проговорил он тихо, почти не разжимая губ, увидев, что жених его замешкался.       – Перед богами и своим народом я приношу свадебную клятву и беру мужем этого мужчину. Будьте свидетелями этой клятвы вы все, кто пришел сюда, – эхом повторил принц и тоже приложился к чаше, которую передали ему.       Сидящие за столами гости разразились радостными возгласами, и под этот шум Таннар шагнул к Энвиллу и, прихватив его за шею ладонью, чтобы тот не вздумал отстраниться, поцеловал в губы. Вновь принцу пришлось потратить всю силу воли на то, чтобы не двинуть своего теперь уже мужа кулаком в живот, а после добавить еще коленом в лицо, когда тот согнется от боли. А король, не подозревая даже, какой беды избежал благодаря самообладанию Энвилла, отстранился и зачем-то легко коснулся большим пальцем его губ.       – Жди меня на брачном ложе, дорогой супруг, – улыбнулся он.       – Жду не дождусь, – мрачно ответил ему Энвилл.