Королевская свадьба

      Энвилл лежал на животе не шевелясь, и его била крупная дрожь – от шока он впал в оцепенение, нарушить которое ему стоило немалых усилий. Стиснув зубы, чтобы не застонать, принц повернулся на бок и, скорчившись, натянул покрывало, на котором виднелись следы крови. Ему казалось, что даже дыхание и биение сердца отдаются болью, дергающей внутренности.       Сам Энвилл был неподвижен, зато мысли в его голове метались лихорадочными тенями, словно вспугнутые в ночную пору птицы. Его состояние было похоже на то сумасшествие, которое заставляет людей истерично смеяться и отплясывать на пепелище собственных домов или в охваченных мором городах, когда отчаяние и горе настолько сильны, что разум не может этого выдержать, и его милосердно затуманивает поволока безумия. Наверное, единственным, что не позволяло принцу впасть в самую настоящую истерику, было ощущение нереальности происходящего, словно все это случилось с кем-то другим, а сам он являлся сторонним наблюдателем.       Почему все было так? Как это вообще могло произойти?! Что дурного сделал он в жизни, раз заслужил от богов подобное наказание? За что?       К сожалению, эти отчаянные немые крики встречали на пути своем только тишину. Если боги, к которым истово взывал принц все это время, и слышали его, то отвечать не спешили. А, быть может, и вовсе не хотели после того, что с ним случилось. Такого позора и унижения принц не испытывал ни разу в жизни. Но вернуть назад сделанное было уже невозможно. Некуда было деться от позора, и никак было его не оправдать перед небесными покровителями.       Закрыв глаза, Энвилл попытался успокоить вихрь эмоций и чувств, который бесновался внутри. Руки у него дрожали. Как? Как все дошло до такого? Отправляясь в Леммеру, принц осознавал, что ему придется связать свою жизнь с другим мужчиной, заключив этот противоестественный и богопротивный, но необходимый для страны союз. Он храбрился, считал, что принял свою судьбу, думал, что готов к грядущему и справится с этим испытанием.       Умом Энвилл смирился со своей участью и много раз повторял, что свадьба важна для обеих стран, и он должен пойти на это, но сердце твердило совсем другое. Как молодой сквайр, который знал лишь учебные поединки и тренировки, попав на поле битвы и лицом к лицу встретившись с настоящим врагом, от страха бросает меч наземь и бежит в панике, так же поступил и сам Энвилл в тот момент, когда пришлось доказать слова свои на деле.       Словно сопливый мальчишка, впервые увидевший настоящий бой и настоящую смерть, он напрочь позабыл обо всем на свете и впал в панику. Что уж, следовало признать, что в глубине души принц по-детски наивно был уверен: никакой первой брачной ночи не будет, как не будет и всех последующих, а сама свадьба является чистой формальностью. Что король-безбожник не посмеет к нему прикоснуться и даже не явится после церемонии. Но реальность втоптала в прах все помыслы. И от этого осознания хотелось позорно разреветься, уподобляясь какой-то страдающей девице. Желание это было настолько жалким и отвратительным, что Энвилл озлился сам на себя.       – Воин ты или жалкая тряпка?! – произнес он, пытаясь голосом подражать своему наставнику из храма Тметмеха.       По всем признакам выходило, что тряпка… А ведь не будь этот белобрысый ублюдок королем, то давно бы уже лежал со вспоротой глоткой, как и все прочие присутствующие. С каким наслаждением Энвилл дал бы волю себе и, перекинувшись, порвал всех свидетелей своего позора! И сколько же сил пришлось ему приложить, чтобы не позволить этому случиться. С малолетства принцу постоянно твердили о том, к каким страшным последствиям может привести смена облика в момент всепоглощающего гнева или страха, когда разум дает слабину, поддаваясь эмоциям.       Сейчас Энвилл ненавидел свое происхождение сильнее, чем когда-либо. Будь он проклят, этот долг правителя, о котором постоянно твердили принцу последние несколько лет с тех пор, как умер его старший брат. Это Маэр должен был стать королем, а не Энвилл. Это его, улыбчивого, тихого и смышленого, с малых лет готовили к тому моменту, когда придется сесть на трон вместо отца и править страной.       Это Маэр часами просиживал в кабинете вместе с учителями, изучая казначейское дело, историю, риторику и дипломатию в отличие от своего брата, который сбегал от наставников в казармы королевских гвардейцев, чтобы послушать байки вояк и помахать настоящим оружием. И оттуда сопротивляющегося и вопящего принца Син чуть ли не волоком тащили обратно во дворец под хохот солдат, которые любили бойкого и воинственного рыжего мальчишку.       Это Маэр с десятилетнего возраста присутствовал на всех собраниях малого и большого кругов королевского совета, сначала в роли безмолвного наблюдателя, а потом и полноправного участника. Энвилл в это же время осваивал искусство владения мечом в храме Тметмеха, изучал ратное дело и самозабвенно молился самому почитаемому своему богу, на полном серьезе намереваясь принять черно-белое копье – символ жрецов Повелителя битв. А когда стычки с Леммерой стали происходить постоянно, отправился на границу Син во главе шестнадцатой кавалерийской алы.       И это Маэр лежал на погребальном костре, облаченный в серые смертные одежды, после того, как он проиграл борьбу с болезнью. За какие-то ничтожные две недели она иссушила тело принца, оставив вместо крепкого и молодого мужчины обтянутый кожей скелет, не имеющий сил даже шевельнуть рукой. А Энвилл тем душным летним вечером смотрел, как полыхает высокий столп пламени, и обнимал рыдающую мать, которую окончательно сломили недуг мужа и гибель сына.       Ноша, которая довлела над Маэром, теперь рухнула на плечи Энвилла. И пришлось расплачиваться за беззаботные детские годы, когда он мог говорить и делать, что вздумается, будучи полным хозяином собственной жизни. Но даже после смерти брата Энвилл не надел корону. Пусть то жалкое существование, в котором пребывал отец принца, язык не поворачивался назвать жизнью, но он не был мертв. А пока жив король, наследник его не имеет права взойти на престол. Таков закон. Потому Энвилл с радостью предоставил управление страной своему дяде, ставшему королем-регентом. А сам с облегчением вздохнул, поняв, что ему дана была отсрочка, дабы последний раз ощутить свободу перед тем, как королевский дворец станет его тюрьмой, а трон – кандалами. Но проклятой судьбе угодно было подарить Энвиллу куда более гадкую участь…       Мрачные размышления принца прервал тихий стук в дверь.       – Что?! – раздраженно крикнул Энвилл, вернее, попытался крикнуть и поразился тому, насколько жалко прозвучал в тишине его голос.       Двери приоткрылись, и в покои новобрачного тихонько прошла Комито. Следом за ней шагнул тари в желтом подпоясанном балахоне, на который накинута была короткая жилетка, вышитая мелким жемчугом. Под мышкой он бережно нес деревянную шкатулку.       Вид у ночного посетителя был заспанными. Под глазами его залегли темные круги, а веки то и дело тяжело опускались, словно бы тари вот-вот собирался уснуть прямо на ходу. Еще он поминутно зевал, прикрывая белой ладонью пухлые губы. Мужчина явно не был рад тому, что его подняли с постели посреди ночи, но раздражение свое довольно умело скрыл за умеренно льстивой мягкой улыбкой, а зевки пытался маскировать под вздохи. Повинуясь указующему жесту тари, в покои зашла девушка-служанка и поставила на стол возле ложа миску с водой, а рядом уложила несколько чистых тряпиц.       – Доброй ночи, господин, – произнес он, склонив голову перед Энвиллом. – Мое имя Нарсес, я главный дворцовый лекарь. Его величество велел осмотреть вас.       Был главный лекарь уже немолодым. В углах рта и возле глаз его виднелись морщины, а белую шевелюру прорезали залысины, отчего и без того высокий лоб его казался еще больше. Волосы были довольно коротко подстрижены и зачесаны назад, как у большинства тари – местные жители предпочитали именно такие прически, а лицо украшала небольшая острая треугольная бородка, которую он то и дело поглаживал большим пальцем.       Стоило лишь один раз внимательно глянуть на этого тари, как становилось понятно, что он уже давно не брал в руки ничего тяжелее шкатулки со снадобьями, которую так бережно держал сейчас. Закутанное в желтую ткань балахона тело его было раздражающе пухлым и холеным, кожа на руках нежной и ухоженной, словно у девушки, а движения медленными и даже вялыми.       Получив в качестве ответа на свою просьбу безразличный кивок Энвилла, Нарсес поставил шкатулку на стол возле миски с водой и пододвинул светильник поближе, чтобы осмотреть своего пациента.       – Его величество выражает беспокойство о вашем состоянии, господин.       – Весьма любезно и своевременно с его стороны, – ответил Энвилл, стараясь придать своему голосу ледяное спокойствие.       Лекарь умело притворился глухим и ничего не ответил на такую провокацию. Своим слабым, мягким и холеным телом, неторопливыми, плавными движениями и ласковой улыбкой Нарсес будил в душе Энвилла глухое раздражение, переходящее в откровенную неприязнь, верно, из-за того, что являлся полной противоположностью порывистому и жесткому принцу.       – Вы позволите, господин?       Нарсес аккуратно стащил покрывало, под которым лежал Энвилл. Скользнул взглядом по его предплечьям, где налились синевой следы от пальцев помощников Таннара, и со вздохом покачал головой, когда увидел покрытые засохшей и потемневшей кровью ноги принца. Взгляд у лекаря не в пример облику и повадкам был внимательным, быстрым и цепким. Тари откинул крышку своей шкатулки, где в специальных отделениях, плотно обложенные соломой и войлоком, содержались самые разные склянки с лекарствами. Одну из них он извлек и вылил примерно половину ее содержимого в небольшую пиалу, которую протянул Энвиллу.       – Что это такое?       – Это настой под названием «сладость цессы». Он помогает снять боль от ран и уснуть тому, кто примет его, – ответил лекарь, и вид у него при этом был такой, словно Энвилл спросил, что за светящийся шар висит в небе днем. Похоже, это лекарство знали тут все.       Жидкость была густой, мутной и имела янтарный цвет выдержанного ячменного пива. Но сладковатый запах, исходящий от снадобья, совсем не напоминал пивной. Решив, что хуже быть уже не может, Энвилл приник губами к тонкому краю пиалки и опрокинул в себя ее содержимое. Вкус у снадобья оказался еще более гадким, чем запах. Лекарство было приторным и оставило во рту отвратительное послевкусие, которое становилось, казалось, все сильнее и сильнее. А многомудрый и опытный лекарь уже подавал кубок, наполненный водой. Но даже осушив тот до дна, принц еще очень долго морщился, чувствуя приторную сладость желтой бурды на языке.       Можно было по пальцам одной руки пересчитать все случаи, когда Энвиллу приходилось пить лекарства. Сколько принц себя помнил, он никогда не болел. Было холодно, голодно, больно от полученных ран, но не было такой хвори, которая смогла бы поразить его тело. Потому королевский лекарь его родного дома оставался не у дел. За двадцать два года своей жизни Энвилл никогда не знал, что такое болезнь. Потому к увещеваниям лекарей он относился с презрением, считая их глупой тратой времени, а уж о лекарствах тем более не хотел ничего знать.       Напоив Энвилла желтой дрянью с красивым названием, Нарсес смочил в воде тряпку и принялся осторожно стирать кровь с его бедер. Вернее, он попытался это сделать. Стоило лекарю прикоснуться к принцу, как Энвилл резко дернулся и перехватил его за руку. Он прекрасно понимал, что этот тари не собирается делать ему ничего дурного, а, наоборот, хочет помочь. Но тело среагировало куда быстрее, чем рассудок.       – Только тронь! – рявкнул Энвилл так, что лекарь отшатнулся, едва не выронив свое лекарство, и смешно и нелепо скривил в испуганной гримасе свои пухлые губы.       – Господин, но рану нужно обработать…       – Я сам все сделаю, – обрубил возражения лекаря Энвилл.       – Как вам будет угодно, господин.       Нарсес, не без труда овладевший собой, вздохнул и поклонился, с некоторым страхом поглядывая в лицо Энвилла. Похоже, принцу не удалось полностью себя контролировать, и он, даже не глядя в зеркало, мог сказать, что глаза его сейчас светятся в темноте, как два угля. Это было очень плохо, поэтому принц опустил веки. Вовсе не нужно этим двоим видеть тень зверя, которая, несмотря на все усилия, прорвалась наружу сквозь человеческий облик.       – Не смею перечить. Я оставлю мазь здесь, – с этими словами лекарь поставил склянку на столик и еще раз поклонился. – Прошу вас воспользоваться моим снадобьем, благодаря ему раны заживают намного быстрее. Могу я еще чем-то услужить вам?       – Да, можешь: забери свои вещи и оставь меня в покое. Я хочу отдохнуть.       – Доброй ночи, господин. Я приду завтра днем, чтобы осмотреть вас снова и обработать раны, если вы позволите мне это сделать, – лекарь поклонился, наградив Энвилла очередной мягкой улыбкой, в которой совершенно не было искренности, и покинул комнату.       После того, как закрылась дверь за ним, на плечо Энвилла легли маленькие ладони Комито. Девочка сидела рядом с принцем и смотрела на него по-взрослому серьезно и как-то жалостливо, тонкими пальчиками с аккуратными розовыми ноготками поглаживая его, словно успокаивала.       – Зачем ты прогнал Нарсеса? Он помог бы тебе.       – Мне не нужна его помощь, сам справлюсь.       В этот момент Энвиллу отчего-то стало особенно гадко. Он взял оставленную лекарем тряпку и, шипя от боли, попытался стереть с кожи следы ночных забав, но скоро ткань из белой стала красно-бурой, и кровь лишь размазывалась по коже. Принц в сердцах швырнул тряпицу на пол.       – Где здесь купальня? Проводи меня.       – Лучше вымыться здесь, тебе ведь будет больно идти. Я помогу, сейчас позову служанку и…       – Нет, – Энвилл перебил маленькую тари. – Я сам все сделаю, ты только проводи.       – Хорошо.       Принц поднялся на ноги, вернее, попытался это сделать. Стоило ему встать, как лютая боль пронзила спину – словно в позвоночник вогнали добела раскаленный прут, и если бы не Комито, которая вовремя подхватила переменившегося в лице принца, он позорно рухнул бы обратно на ложе. Ноги попросту отказывались держать его, то и дело подкашиваясь, а боль в истерзанных внутренностях была такой, что Энвилл едва не выл.       – Подожди, я сейчас! Лучше сядь или держись, иначе упадешь.       Комито осторожно выскользнула из-под руки Энвилла, торопливо подошла к шкафу, покопалась в нем и вытащила какую-то накидку, которую протянула принцу. А он с горечью осознал, насколько жалко выглядит сейчас: голый, опозоренный, с измазанными в крови и сперме ногами, не способный даже нормально стоять или идти.       – Ничего, – Комито набросила похожую на халат одежку на плечи принца, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки. – Сначала очень больно, но после сладости цессы станет легче. Пойдем, вот так.       Маленькая тари двинулась к выходу, а рядом, опираясь о ее плечо, ковылял Энвилл, стараясь не выть от боли, которую причинял ему каждый шаг.       Никогда бы принц не подумал, что простая короткая прогулка может отнять столько сил и превратиться в разновидность пытки для него. Он шел еле-еле, бледнея и закусывая губы, чтобы не стонать, и старался даже не смотреть на Комито. С неожиданным стыдом Энвилл понял, насколько эта малышка-тари взрослее его самого. Что она, девчонка, которая даже не достает ему до плеча, ведет себя как взрослая женщина, а он сам больше похож на вздорного и обиженного мальчишку.       «Жалкая тряпка, веди себя, наконец, так, как подобает мужчине!»       К счастью мучающегося от боли Энвилла, купальни женской половины оказались не так далеко от его покоев. Комито подвела его к одной из ниш в полу, заполненных остывшей уже водой, и хотела позвать служанку, чтобы та натаскала кипятка, но принц остановил ее, сказав, что и так сойдет. Не без труда спустившись в воду, Энвилл принялся яростно драить себя мочалкой так, что покраснела кожа, но он не мог успокоиться. Ему все казалось, что оттереть грязь и смыть запах беловолосого ублюдка никак не удавалось. А Комито, не мешая и ни слова не говоря, сидела рядом, держа в руках одежду принца.       Прошло не меньше получаса, прежде чем Энвилл вымылся и смог отскоблить следы крови. С помощью тари он выкарабкался из купальни и оделся, после чего, ругаясь сквозь зубы, добрался обратно до своих покоев. И там теперь уже безропотно нанес на разодранную плоть мазь, оставленную лекарем, после чего откинулся на подушки. А Комито устроилась рядом и принялась расплетать собранные в косы рыжие волосы Энвилла. А он задумчиво смотрел на нее и думал о том, насколько не сочетаются между собой ее нежное, детское лицо и взгляд взрослой женщины. Принц хотел спросить у маленькой тари, не устала ли она, хочет ли спать, но с губ неожиданно сорвалось совсем другое:       – Почему ты тогда плакала?       Комито опустила голову и помедлила с ответом, словно решала, стоит ли вообще говорить что-то Энвиллу.       – Больно… – совсем тихо ответила она наконец. – Тебе было больно. Я знаю, как это. Но ты не должен был сопротивляться.       Комито говорила, что является первой женой белобрысого ублюдка, а значит… Мысль оборвалась, и в голове Энвилла вспыхнуло осознание слов этой маленькой тари. Она знает, как это больно… Так выходит, что Таннар и ее точно так же взял после свадьбы перед козлобородыми стариками, которые на все смотрели. Ее! Ребенка, которому еще стоило играть с младшими сестрами и слушать наставления родителей! Перед этим пониманием померкло даже то, что сотворили с самим Энвиллом, а утихшая было злость полыхнула внутри принца с новой силой. «Прόклятый богами край», – невероятным усилием воли он заставил себя успокоиться, поскольку заметил, каким испуганным стало лицо Комито.       – Извини, – буркнул Энвилл. – Не хотел тебя напугать.       – У тебя снова глаза сейчас светились, – секундный испуг прошел и теперь сменился любопытством. – Почему у тебя так бывает?       – Я из Син, у нас у всех так бывает. А сейчас давай спать. Я устал, ты тоже, наверное. Спасибо тебе. Иди к себе, отдохни.       Энвилл снова закутался в покрывало и повернулся спиной к маленькой тари. Рассказывать о том, отчего у него светились глаза, совсем не хотелось. Но Комито не ушла, а осталась сидеть рядом с ним. Прикрыв глаза и притворяясь задремавшим, Энвилл думал о том, что за один вечер и одну ночь он возненавидел Леммеру и тари сильнее, чем за год военной кампании. Как только боги до сих пор не наслали мор и проклятья на этих отвратительных существ, чтобы истребить их, как истребили в незапамятные времена вентов – древний народ, возвысившийся над остальными, возгордившийся и из-за этого погрязший в грехах?       Пока Энвилл мысленно посылал проклятья развращенному народу тари, Комито успела до конца расплести его собранные в косы волосы и теперь перебирала меж пальцев и гладила длинные рыжие пряди. Эти ласковые движения успокаивали, и незаметно накатила дремота.       Часовые возле ворот в третий раз просигналили о смене караула.

* * *

      За окном громко пел скворец. Рябой пересмешник всех птиц трещал, свистел и щелкал во все горло, раздувая блестящие черные перья на зобу и мелко встряхивая крыльями. Звуки его замысловатой, постоянно меняющейся песни разносились по всему двору. Проникли они и сквозь запертое окно покоев, разбудив Энвилла.        Энвилл задремал было после купания, но нормально уснуть все равно не смог, а балансировал на грани между сном и бодрствованием. Порой вновь удавалось провалиться в тяжелую дрему, похожую на бред страдающего от жара больного, но очередной резкий укол боли от неловкого движения вырывал его из этого подобия сна. Только перед самым рассветом, когда ультрамариновое небо стало постепенно терять свой насыщенный цвет, а звезды побледнели и пугливо скрылись в преддверии восхода солнца, Энвилл измучился настолько, что, несмотря на боль, погрузился в темное без сновидений беспамятство.       А проклятая птица своим истошным пением все испортила. Какое-то время принц отчаянно сопротивлялся, не желая расставаться со своим сном, но скворец свел на нет все попытки. Свист скворца ввинчивался в уши и гнал прочь блаженное сонное оцепенение, оставляя одну лишь тяжесть в теле и муть в голове, как всегда бывает после бессонной ночи. Энвиллу захотелось швырнуть в окно чем-нибудь тяжелым, чтобы шугануть несносную птицу, пусть даже пришлось бы разбить стекло для этого. Не открывая глаз, принц недовольно шевельнулся, натягивая на плечи сползшее за время сна покрывало, но в тот же момент дала знать о себе боль, до этого тихо таившаяся в теле и словно бы ждавшая первого неосторожного движения. Она спугнула последние остатки сна, и Энвилл, ругнувшись сквозь зубы, открыл глаза и огляделся по сторонам.       Вокруг ничего не изменилось, разве что бесшумные и расторопные слуги успели убрать светильники и валяющиеся на полу тряпки, которые еще вчера были свадебным облачением принца, и теперь почти ничего не напоминало о вчерашнем. Яркое и свежее утреннее солнце проникало сквозь желтые легкие занавеси на окнах, теплым светом окутывая покои, и золотило белые волосы Таннара. Король сидел на краю ложа и, похоже, ждал, пока Энвилл проснется. От свадебных роскошных одежд и украшений его величества не осталось и следа. Сегодня он был одет в простую темно-серую тунику, схваченную на талии широким шелковым поясом, и такого же цвета штаны. Из украшений на нем были только пара тонких серебряных браслетов на правой руке, да в ухе поблескивала небольшая серьга с небесно-голубым сапфиром.       В руках король держал какую-то книгу и безо всякого интереса скользил взглядом по строчкам, а иногда с тихим шелестом сразу перелистывал страницы, даже не глядя порой на текст. Видно было, что чтение Таннар затеял для того лишь, чтобы убить время в ожидании пробуждения супруга. Когда же Энвилл зашевелился и открыл глаза, он отложил книгу в сторону.       – Доброе утро, – поздоровался тари с такой же лучезарной улыбкой, как и вчера. – Как ты себя чувствуешь, мой дорогой супруг?