Королевская свадьба

      Все время после посещения тюрьмы и знакомства с королевским братцем и своим предшественником, Энвилл пребывал в прекрасном настроении и откровенно любовался замечательным синяком, который его кулак оставил на бледной физиономии Таннара. Сам же король после этого эпизода выглядел так, словно его подменили. Он не сказал более ни единого слова Энвиллу, только посмотрел на него так, что принц невольно подумал, а не оставят ли его в камере третьим жильцом.       Но Таннар ничего не сделал, только развернулся и пошел к выходу, по-прежнему сохраняя на лице все то же странное выражение и держась рукой за щеку. То ли он был слишком шокирован, то ли обладал таким самообладанием, что любому впору позавидовать. Сам Энвилл точно не удержался бы и затеял драку. Со всеми проблемами, которые можно было решить кулаками, он справлялся более чем успешно. Жаль только, что проблем таких было слишком мало в сравнении с общим числом.       Разумеется, охранники не проронили ни слова касательно перемен во внешности своего короля, но удивление во взгляде скрыть не смогли. Однако ни один из воинов даже не оглянулся в сторону Энвилла. Похоже, они не могли даже подумать, что тот как-то причастен к произошедшему. Жены и младшие мужья здесь явно приравнивались к существам абсолютно бесправным и не смеющим даже слово произнести против воли старшего, не говоря уже о том, чтобы поднять на него руку. Похоже, такого же мнения придерживался и Таннар, иначе никак не объяснить было его обескураженности. Энвиллу подумалось, что даже расскажи он сейчас правду, никто бы все равно не поверил.       Вернувшись в особняк, где остановился королевский кортеж, Таннар вызвал слуг и велел им привести в порядок себя и Энвилла перед посещением арены и, натянуто улыбаясь, рассказал сочувственно ахающей свите о том, что совместная прогулка наедине с младшим супругом, сопровождавшаяся задушевной беседой и любованием видами города, завершилась не слишком удачно для него. Тари сочувственно качали головами, но подробностей не спрашивали то ли из деликатности, то ли из осторожности.       Финальное развлечение пришлось Энвиллу по вкусу. В назначенное время вся свита басилевса, включая его самого, явилась на арену, которая оказалась забитой под завязку охочими до зрелищ жителями города. Новоприбывшие разместились на почетных местах и ждали, пока распорядитель в своей приветственной речи изойдет лестью к Таннару и многоречиво представит тех, кому предстояло участвовать в бегах.       Наконец поток слов со стороны его иссяк. Тари дал отмашку и гонки начались. Зрелище было поистине захватывающим. Энвилл испытывал неподдельный азарт, наблюдая, как возницы, нахлестывающие хрипящих и исходящих пеной лошадей, гонят их вперед, и как при этом с грохотом сшибаются мчащиеся колесницы. Народ же неистовствовал, криками и свистом поддерживая участников бегов, и заходился кровожадным воем, когда чья-нибудь колесница, ломаясь, опрокидывалась, а тот, кто управлял ей, попадал под копыта. Да и многие князья и чиновники из сидящих рядом с королем не отставали от простого люда. Эта забава тут была в фаворе и у знати, и у простонародья.       Но король не смог дождаться окончания бегов и приветствовать победителя. К нему неслышно подошел секретарь и, нагнувшись к самому уху, принялся что-то нашептывать. Выслушав его, Таннар нахмурился, поднялся с места и, велев одному из своих князей сопроводить Энвилла до дворца по окончании бегов, ушел, сославшись на неотложные дела. Секретарь, выглядящий обеспокоенным и даже испуганным, заторопился вслед за ним.       Гонки завершились, и пока шестерых возниц, которым повезло меньше всех остальных, и трупы лошадей оттаскивали с арены, толпа овациями чествовала победителя. На этом чересчур долгий день завершился, и Энвилла препроводили обратно в королевский дворец, наконец оставив в покое.       Проснувшись на следующий день после выезда в город, Энвилл решил, что ему не стоит больше разлеживаться без дела. Он провел подробную ревизию собственных покоев и понял, что немало вещей стоит изменить. Первым делом принц выкинул большую часть мягких покрывал и подушек, устилавших его ложе. В храме Тметмеха постелью ему, как, впрочем, и всем остальным ученикам, служила лежанка из голых досок, прикрытых одним лишь покрывалом. Потому спать в роскошных кроватях, утопая, словно в трясине, посреди перин, принц не привык и не любил.       Следом за подушками последовали многочисленные пуфики, статуэтки, подставки для свечей и благовоний и прочая раздражающая взгляд мелочь, которой было уставлено все вокруг. Гобелены и фривольные картины, развешанные по стенам, тоже были принцу не по нраву и отправились в мусор. С особенным раздражением Энвилл срывал те из них, на которых нарисованы были мужчины. Пощадил он лишь несколько картин с изображениями нагих девиц – к соблазнительно изогнувшимся и обнимающим друг друга красавицам нареканий не было.       После того, как из шкафа были выворочены все женские тряпки и также свалены в общую кучу на полу, Энвилл вызвал слуг и велел им вынести прочь из комнаты весь этот мусор и сжечь где-нибудь. На ценность выброшенного ему было абсолютно наплевать. Зато после такой «уборки» покои стали выглядеть куда лучше на взгляд принца. Теперь здесь хотя бы можно было жить.

* * *

      С тех пор минуло больше недели, а о Таннаре не было ни слуху ни духу. Король словно сквозь землю провалился.       «Ну что ж, чем дольше я не увижу его, тем лучше».       Энвилл тыльной стороной ладони вытер пот со лба и накинул на голое тело тунику, ощущая, как приятно ноют мышцы от усталости. С момента отъезда из Нумидии, он не упражнялся, а если не давать мускулам постоянной работы, то они становятся дряблыми и ни на что не годными. Нужно было наверстывать упущенное, что принц и делал.       «Если не знаешь, чем заняться – ложись на землю и отжимайся!» – говорил наставник Ортайя, расхаживая между своих учеников, и Энвилл услышал в голове его голос так ясно, словно жрец Тметмеха стоял рядом с ним. Прав был Ортайя, абсолютно прав. Нет лучшего лекарства от мрачных дум, чем тяжелая работа и упражнения. Даже постельные утехи с женщинами помогают хуже. Все плохие мысли появляются единственно из-за обилия свободного времени. Напряжение и усталость разом выгоняют из головы любые глупости.       Потому вот уже два с половиной часа Энвилл истязал себя, выполняя упражнения, которым выучился еще будучи учеником при храме. Проснувшись затемно, он выпил немного воды и спустился во двор, куда выходили окна его покоев. После чего стражники почти час с удивлением таращились на то, как младший супруг басилевса, полуголый, босой и с распущенными волосами, нарезает круги мимо них. А после бега последовали прочие упражнения: Энвилл приседал, поднимал и опускал руки, крутился, разминая мышцы, качал пресс, а под конец перешел к отжиманиям. Пока принц пыхтел во дворе, успело взойти и стало припекать солнце, и весь королевский дворец окончательно проснулся.       Только на женской половине было тихо. Те, кто жил здесь, пробуждались и вылезали из постелей безобразно поздно. Разве что порой тихо сновали туда-сюда слуги и невольники, которых легко было отличить по кожаному обручу на голове. Жизнь здесь была сытой, неторопливой, роскошной… и невероятно скучной. Поначалу гулять принцу было сложно из-за последствий первой брачной ночи, но целебная мазь и старания лекаря дали свои плоды. Да и тело любого альвара было крепче людского, и все раны на нем заживали куда быстрее, потому Нарсес только диву давался, когда на исходе недели осматривал Энвилла. Лекарь даже предположить не мог, что его подопечный столь быстро вылечится и встанет на ноги.       За это время принц успел полностью прочитать «Уклад», навести окончательный порядок в собственных покоях и изучить все остальные книги на полке, найдя их невыносимо скучными, после чего талмуды тоже отправились в мусор. Уже почти поправившись, он обошел женскую половину дворца и даже не без успеха поприставал к наиболее привлекательным ее обитательницам, а заодно обнаружил, что кроме жен, служанок и невольниц тут живут еще и наложницы. Встречались на женской половине и мужчины, носящие на руках точно такие же, как у Энвилла браслеты из серебра или золота, – младшие мужья.       Некоторые из обитателей смотрели на принца с нескрываемой враждебностью, но во взглядах остальных было любопытство. Особенно заинтересованно, хоть и с опаской, изучали его те женщины, которые почти не знали ласки со стороны своих мужей. Но к такому вниманию Энвилл был привычен. Благодаря неплохой внешности и ладному сложению, помноженным на высокое происхождение, он никогда не был обделен вниманием девушек.       Однако куковать среди глупых баб принцу очень скоро наскучило. И потому он решил встретиться со своими земляками. Энвилл подпоясался, затянул волосы в огненно-рыжий хвост, взяв первый попавшийся под руку шнурок, и отправился на поиски. Возле дверей, отделявших женскую половину дворца от мужской, как всегда, стояли на страже двое евнухов с непроницаемыми лицами и невольничьими обручами на головах. В очередной раз принцу подумалось, что любой армейский вербовщик таких дюжих детин с руками оторвет.       – Младшим мужьям не дозволено покидать, – прогудел один из них.       – И кто мне не дозволит, ты, что ли?       – Господин накажет, если уйти из женской половины.       Энвилл, не слушая предостережений, спокойно прошел мимо них и толкнул тяжелые двери, ведущие в основные помещения дворца. Он хотел проверить правдивость написанного в «Укладе», где утверждалось, что невольникам не позволено прикасаться к своим господам и даже смотреть на них без дозволения. Автор книги был прав – ни один из стражников даже не дернулся, чтобы преградить принцу дорогу, и он беспрепятственно вышел с женской половины, уверенно направившись в сторону казарм, где разместили его гвардейцев. Временами Энвилл ловил на себе косые взгляды, но в большинстве своем встречные притворялись, будто бы ничего не видят. Однако принц ни на миг не сомневался, что уже через несколько минут Таннар узнает, что его младший супруг расхаживает там, где не надо. Но Энвиллу было на это ровным счетом наплевать. Один раз он уже поставил белобрысого ублюдка на место, и ничто не помешает ему сделать это вновь. Разговор с королем по поводу того, что младшему мужу дозволено, а что нет, был отнюдь не закончен.       Казармы гвардии, как выяснилось, одинаковы в любом дворце любой страны, и жилища воинов Леммеры ничем не отличались от обителей их товарищей по оружию в Син. Одноэтажные длинные здания – сами казармы, окружали просторный плац, по которому как раз шли плотным пехотным строем, отрабатывая маневр, солдаты. Резкие, односложные команды капитанов, слаженный топот множества ног, лязганье доспехов, звон оружия – все эти звуки были знакомыми и почти родными для принца. Он задержался всего на минуту, чтобы поглядеть, как муштруют солдат, и не мог не оценить по достоинству их подготовку. Команды тари выполняли четко и без ошибок.       Не переставая коситься на тари, Энвилл по широкой дуге обошел плац, высматривая среди воинов собственных гвардейцев. Идти пришлось долго, пока возле одной из казарм он не приметил знакомую фигуру, которую сложно было с кем-то спутать.       – Дядька Тео! – окликнул принц.       Альвар сидел спиной к Энвиллу на грубо сколоченной скамейке, которая, казалось, вот-вот переломится, не выдержав такой мощи. Услышав свое имя, он удивленно обернулся. Не узнать гвардейца Теовила мог разве что слепой. Облик огромного, мощного и лохматого, словно медведь, альвара навсегда впечатывался в память даже тем, кто лишь единожды увидел его. Лицо его заросло густой бородищей, изрядно побитой сединой, серебряные ручьи которой пробивались и в косматой шевелюре. Теовилу было уже пятьдесят три года, тридцать пять из которых он прослужил в королевской гвардии.       – Энвилл, мальчик!       Под густыми усами сверкнули крупные желтоватые зубы – гвардеец широко улыбнулся и шагнул к принцу, заключая его в могучие объятья и приподняв над землей. Рядом с Теовилом отнюдь не маленький Энвилл смотрелся, словно хрупкий подросток. Наконец гвардеец поставил его на землю и разжал руки, выпуская на волю и взлохматив напоследок волосы. Конечно, он не был родственником принца, но знал того с самого рождения. Именно к нему, Теовилу, Энвилл бегал, будучи пятилетним мальцом, и упрашивал его дать подержать настоящий меч и показать пару приемов.       Шли годы, и принц превратился из ребенка в молодого мужчину, отправился на войну, целый год проведя в боях, похоронил брата и стал наследником трона, но все равно оставался для седого гвардейца шумным и крикливым мальчишкой. А Энвилл привязался к нему, уважая почти как отца. Потому, когда пришло время ехать в Леммеру, Теовил был первым, кому он велел собираться в путь. Этот мужчина был одним из немногих, кому принц без раздумий доверил бы собственную жизнь.       Услышав громкий голос Теовила, вышли и остальные гвардейцы Син, что сопровождали кортеж, и стали приветствовать Энвилла. За прошедшее время они вполне освоились на новом месте и чувствовали себя здесь неплохо, общаясь с леммерцами если не дружелюбно, то, по крайней мере, без вражды. Правда, далеко не со всеми. Один из офицеров узнал младшего супруга своего правителя и поспешил об этом всех известить.       – Эй ты, альвар! – прикрикнул он. – Ты что творишь? Это младший муж басилевса, живо убери свои руки от него и уйди прочь! А тебе, – он обращался уже к Энвиллу, – надлежит вернуться…       – Нос не дорос еще старших учить, – перебил его седой гвардеец. – Иди-ка ты куда шел и в чужие дела не встревай!       – Да ты… ты… – растерялся тари, похоже, только сейчас оценивший разницу в росте и стати меж ним и Теовилом.       – Что он? – Энвилл шагнул вперед, надвигаясь на офицера. – Ты знаешь, с кем сейчас говоришь? Один из вас, который Гизаром звался, не знал, так я ему довольно быстро все объяснил. Представь себе, мигом понял все!       История с убитым князем, похоже, была тут у многих на слуху. Потому, видя, что остальные солдаты не слишком-то рвутся поддерживать своего товарища, офицер решил не искать себе лишних неприятностей, разве что напоследок посулил, что басилевс этого просто так не спустит.       – И что ж ему неймется-то? – Теовил проводил взглядом торопливо уходящего тари и кивнул на открытые двери казармы. – Пошли-ка там поговорим, а то тут ушей любопытных много слишком.       Изнутри солдатские казармы Леммеры и Син тоже почти не отличались друг от друга. Такие же койки в два яруса, стойки для оружия и прочее убранство. Теовил присел за стол, и скамья жалобно скрипнула под его весом. Вокруг него и Энвилла расселись остальные гвардейцы, которым тоже любопытно было послушать. Вопросы сыпались на принца со всех сторон, и пришлось потратить немало времени, на них отвечая.       – Ты уж прямо сгинул, мы тебя даже не видели с того дня, как в город ездил, – проговорил седой гвардеец. – Уж чего тут только про тебя солдатня не брешет! Послушаешь, так страх берет. Ты мне вот что скажи: этот король, басилевс, то бишь, он и вправду того?       – Чего того? – не понял Энвилл.       – Ну, с мужиками любится. Да и ты вроде как муж теперь… – неуверенно протянул он. – Я-то в этих всех королевских делах не мастак, но нехорошо это все, неправильно. Он каков-то из себя хоть?       – Муж – это так, слово одно, не более. И не знаю я, с кем там басилевс любится, – не моргнув глазом соврал Энвилл. Он даже под пытками не сознался бы собственным гвардейцам в том, что произошло ночью после свадьбы. – Я ему один раз по роже двинул и с тех пор уже дней десять и не видел. А сам он как навоза кусок, только говорить еще отчего-то умеет.       Гвардейцы рассмеялись незамысловатой шутке принца. Да и сам Теовил не удержался и хмыкнул, улыбку свою спрятав в густой бороде. Еще во время путешествия Энвилл поливал Леммеру и ее короля отборной солдатской бранью, какой совсем не пристало звучать из уст принца, и его отношение к предстоящему бракосочетанию ни для кого не было тайной.       – Экий ты неловкий, принц! – укорил он Энвилла. – Он ведь и обидеться мог, эти тари странные все, а иные и вообще дурные совсем. А ты с детства такой: как наговоришь чего, головой не думая, так потом хоть стой, хоть падай. Ты бы поосторожнее, вашвысочество, а то среди вас, высокородных, чуть что не так сказал и, почитай, сразу врагом сделался. А тут – по роже, да еще королю. Нехорошо получилось. Ты б с ним поговорил хоть сначала-то, прежде чем в драку лезть.       – Вот сам с ним и поговори потом, – отмахнулся Энвилл, нисколько о своем поступке не сожалевший, а, наоборот, считавший его единственно правильным. – Не понимает он слов, совсем никак. Вот я и объяснил так, чтобы яснее было его величеству.       Любому другому, вздумавшему учить принца жизни, Энвилл давно бы посулил заткнуться, но Теовилу такого сказать он не мог. Седой гвардеец хоть и был выходцем из крестьян, который вместо того, чтобы возделывать поля, подался на военную службу, поучал молодого наследника, и тот его слушался куда лучше, чем даже родного дядю-регента. Теовил был одним из немногих во всем дворце, кто мог усмирить буйного и непослушного королевского отпрыска. Потому сейчас он совершенно спокойно отчитывал Энвилла, словно малого подростка.       – Дядька Тео, – не выдержал принц, – я ж сюда не наставления слушать пришел. Пойдем во двор! Я уже две недели меч в руках не держал, погоняй меня, а?       – Что с тобой поделать, – Теовил разворчался и кряхтя встал со своего места, но в светло-серых глазах его крылась добродушная насмешка. – Ну, пойдем, что ли… Эх, старый я уже для этого стал.       Энвилл заулыбался, рывком поднимаясь на ноги, и в какой-то миг седой гвардеец вновь увидел перед собой восторженного мальчишку, который дергает его за рукав рубахи, требуя зарядить болт в арбалет, поскольку у самого не хватает силенок отжать рычаг, или показать несколько боевых приемов. И так же, как много лет назад, повинуясь внезапному порыву, Теовил опустил широкую и загрубелую свою ладонь на макушку идущего впереди принца и взлохматил его рыжие волосы. Энвилл удивленно обернулся было, но гвардеец лишь подтолкнул его в спину, чтоб не сбивался с шага.       – Ты иди, а то я передумаю еще.       Гвардейцы помогли Энвиллу и Теовилу одеться в стеганки и затянуть ремни доспехов. Бриганта*, наплечники, наручи, поножи, шлемы, толстые перчатки из чепрака со вшитыми железными полосами – все эти предосторожности совсем не были лишними. Несмотря на то, что драться предстояло на тренировочных, затупленных мечах, снаряжали обоих основательно, словно для настоящего боя. Сил у любого альвара было достаточно, чтобы даже таким оружием раскроить противнику череп напополам.       Выйдя вместе на небольшую площадку, специально предназначенную для тренировок, Энвилл несколько раз провернул меч, чтобы проверить, как ходит в руке оружие, и присел на корточки, положив его на колени. Точно так же поступил и Теовил. Помолиться перед боем Тметмеху нужно было обязательно. За долгие годы это крепко вошло в привычку, и теперь Энвилл делал это вообще не задумываясь. Это была традиция Син, которую он соблюдал неукоснительно. Свирепого и могучего покровителя битв чтить должен был любой, кто держит в руках оружие. Вознеся короткую молитву, принц поднялся на ноги и повернулся к Теовилу.       – Ну что, дядька Тео, готов ты там?       – Готов-готов, – проворчал он и шагнул вперед, нападая.       Что бы ни ворчал Теовил про старость, прошедшие годы смогли лишь выбелить его волосы, но силы и ловкости не убавили ни на каплю. Больше всего седой гвардеец был похож на медведя. Иные могут подумать, что зверь этот неуклюжий и медленный, пока не увидят его охотящимся. Таким и был Теовил, в своем огромном теле сочетающий и чудовищную силу, и поразительную для его размеров скорость. Все это, помноженное на умение, отточенное за три десятка лет службы в гвардии, делали его страшным противником.       Рубился Энвилл самозабвенно, не замечая даже боли от пропущенных ударов. Она придет позже, и никуда от нее не деться, но сейчас мысль эта мелькнула в голове и сгинула. Думать во время боя некогда, да и не нужно вовсе, тут полагаться надо не на голову, а на выучку, чутье и внимательность. Принц не пытался даже использовать сложные обманки, которых знал в изобилии – слишком опытен был Теовил, чтобы на них клюнуть, – потому дрался он просто, жестко и незамысловато, стараясь обойти противника в скорости и за счет этого прорвать его оборону.       Лязг мечей и доспехов, крики гвардейцев, подбадривающих бойцов, привлекли внимание, потому вокруг площадки собралась немалая толпа солдат, которым тоже любопытно было взглянуть на бой. А то, что поединщиками были альвары, лишь подогревало интерес леммерцев. Потому скоро стали слышаться и азартные крики, и свист тари – зрелища в этом городе любили все, а сейчас как раз было на что посмотреть.       Энвилл был прекрасным фехтовальщиком и достойным противником для Теовила, но в этот раз умение и сила старого вояки взяли верх. Гвардеец попросту проломил блок, который выставил противник и обрушил на его грудь страшный удар, который разом выбил из легких принца весь воздух, не помогла даже бриганта. Воспользовавшись этим моментом, Теовил рубанул своего противника под колени и дернул меч вверх и на себя, отчего Энвилл рухнул навзничь в песок и не успел увернуться от последнего удара, который оставил на доспехе косую длинную вмятину. Если бы гвардеец бил в полную силу и наточенным мечом, то он располовинил бы тело принца от плеча до пояса. Бой был окончен.       Наблюдавшие за поединком солдаты загомонили и принялись хлопать в ладоши – они были довольны этим поединком-тренировкой. А Теовил, тяжело дыша и ухая, стащил с головы шлем и подхватил принца за руку, помогая ему подняться. Энвилл же, несмотря на свое поражение, чувствовал себя просто великолепно. Впервые за долгое время его переполнял восторг, жар и азарт, какие испытать можно лишь в сражении. А Теовил был из тех воинов, которым не стыдно проиграть. Кто-то сбегал за водой и, принеся два наполненных ковшика из бочки, что стояла неподалеку, дал напиться поединщикам, а солдатня меж тем обступила их. Некоторые хвалили их, кто-то благодарил за поединок, другие просто молча хлопали по плечу.       Недолго отдохнув после поединка на мечах и подождав, пока разойдутся случайные болельщики, Энвилл уломал Теовила сойтись с ним еще и врукопашную. Тут летать на землю ему пришлось значительно чаще, но и седой гвардеец тоже пахал носом песок. Выйти целым из короткой драки не удалось никому из них. Теовил мог похвастать вывихнутой рукой, которую пришлось вправлять на место, кучей синяков и двумя выбитыми зубами, а принц то и дело утирал сочащуюся из разбитого лба кровь и почти не мог наступить на левую ногу. Оценив друг друга, оба поединщика сошлись на ничьей.       Возвращался в свои покои Энвилл довольный донельзя, однако вид его говорил обратное. Грязный, в пропыленной, местами порванной и пахнущей пόтом одежде, с залитым подсохшей кровью лицом и сбитыми начисто костяшками пальцев, принц хромал по дворцу, ужасая встречных тари. Некоторые из них даже считали, что на младшего супруга басилевса кто-то осмелился напасть, покушаясь на его жизнь, и порывались запоздало спасти его и вверить его заботам лекаря.       Энвилл же только огрызался в ответ на столь любезные предложения и посылал переживающих куда подальше, говоря, чтобы те не путались под ногами. Однако с его мнением никто не считался. Самый же настырный из благодетелей – нервный и пронырливый юноша, на вид казавшийся ровесником Энвилла, и назвавшийся младшим комесом Цетегом, – наотрез отказался бросать королевского супруга одного в беде. Был он столь навязчив в своем стремлении помочь, что принц понял: быстрее и проще будет отвязаться от него, позволив это сделать. Потому Энвилл вздохнул и, ругнувшись сквозь зубы, позволил комесу препроводить его на женскую половину дворца. В крови, горяча ее, словно огонь, все еще бурлил боевой азарт, и принца так и подмывало поймать этого раздражающего недомерка и задать ему хорошую трепку, но он сдерживался. Такую глупость себе позволять нельзя, хватит и той сцены в тюрьме.       Почти молниеносно Цетег созвал слуг, и те чуть ли не на руках понесли принца в его собственные покои. Сам юноша суетился рядом, не слишком правдоподобно сокрушался о том, какая беда приключилась с господином младшим супругом, и порывался позвать лекаря. Судя по тому, как часто комес повторял свое имя, он не столько стремился помочь, сколько хотел выслужиться перед своим владыкой и надеялся, что принц запомнит его и поведает старшему мужу о неожиданном спасителе. Был он явно из тех, кто любой ценой стремится обратить на себя внимание. Потому Энвилл с немалым удовольствием захлопнул у него перед носом двери женской половины дворца и отправился в свои покои, представляя, какое глупое и досадливое выражение лица наверняка сделалось у этого Цетега после этого.       От продолжительной тренировки, первой за столь долгое время, теперь ломило все тело, и хотелось только упасть на ложе и валяться там ровно до того момента, пока слуги не принесут что-нибудь поесть. Энвилл уже представлял, как блаженно упадет лицом на прохладные подушки, но его планам не суждено было сбыться. Когда он открыл двери собственных покоев, то увидел, что место его занято: на ложе, прислонившись спиной к стене, сидела Комито и дремала. Услышав звук открываемой двери и шаги, девочка несколько раз недоуменно моргнула, пробуждаясь, но разглядев принца, невольно вскрикнула.       – Что с тобой случилось? – спросила она, по-детски испуганным жестом прижав к губам кончики пальцев. – Кто тебя избил?       – Обычная тренировка, – ответил Энвилл, досадуя уже, что пошел сразу к себе, а не в купальни. – Это нормально, и вовсе не нужно так пугаться.       Он совершенно не понимал, зачем стоит делать такое перепуганное и недоуменное выражение лица. Сегодняшняя тренировка была вполне заурядной и невинной. Ведь ему даже не сломали ни одной кости, да и никаких иных увечий, достойных беспокойства, тоже не было. Нога перестанет болеть уже через день, синяки скоро сойдут, а шатающиеся зубы приживутся. Да и если бы Теовил даже выбил их, они все равно бы отросли спустя некоторое время, иначе принц давно бы уже пугал всех щербатой улыбкой. Шрамов на теле Энвилла красовалось немало, и добрую половину из них он получил совсем не в боях.       – Но у тебя все лицо в крови…       – А, это… Ничего страшного, – поспешил успокоить маленькую тари Энвилл. – Даже если рана на голове пустяковая, крови все равно вытекает много. Вот, видишь?       Он подошел ближе к ложу и пальцами зачесал назад волосы, открывая лоб, чтобы продемонстрировать действительно совсем небольшую рану над левой бровью. Девочка недоверчиво подалась вперед, разглядывая принца и после этого, кажется, немного успокоилась.       – Могу ли я чем-то услужить господину? – в покои с поклоном зашла служанка, но увидев Энвилла, который, согнувшись над ложем, демонстрировал Комито свое ранение, взвизгнула еще громче маленькой тари. – О боги, господин, что с вами случилось?!       – И ты туда же… – ругнулся Энвилл. – Хватит визжать и закатывать глаза, иди и приготовь воду в купальнях, а заодно принеси туда еды и чистую одежду. Выполняй. И не ори больше так, словно тебе в зад иглу воткнули, – он взял девушку за плечи, развернул ее и шлепнул пониже спины, подталкивая к открытой двери. Девушка споткнулась, оглянулась, тараща глаза, и Энвилл в очередной раз про себя он помянул бранным словом изнеженный народ тари.       Выпроводив служанку, принц закрыл дверь и снова повернулся к Комито, которая выпуталась из покрывала, в которое укуталась, прежде чем задремала, слезла с ложа и теперь с интересом разглядывала прислоненный к его изголовью бастард. Брать с собой меч принц не стал – вряд ли во дворце обрадуются, если он станет болтаться здесь с оружием.       – А что ты сама-то тут делала? – запоздало сообразил Энвилл. Обычно маленькая тари заходила совсем ненадолго, в основном, чтобы узнать, как он себя чувствует.       – Я хотела показать тебе сад, но не нашла тебя нигде. И решила ждать. А потом, – она немного смутилась, – уснула случайно. Почему ты ушел? Нам запрещено покидать это место, если не позволит муж.       – Так дело не пойдет, – покачал головой принц. – Если мне куда-то нужно уйти, то разрешения я спрашивать не собираюсь.       Он читал «Уклад» и прекрасно знал о запрете, но следовать этому правилу отказывался, не желая быть собакой, привязанной на цепь возле конуры. Комито лишь покачала головой, совсем как взрослая.       – Нет, нам нельзя, – очень серьезно сказала она. – Мы должны быть тут всегда, и можно ходить только с мужем. Нам нельзя одним. Тебе нужно слушаться его.       – Об этом я с ним сам поговорю. Будешь со мной купаться? – предложил принц, желая сменить раздражающую его тему разговора. Комито, некоторое время подумав, молча кивнула. – Тогда пойдем.       Купальни Энвиллу нравились. Особенно по вкусу ему пришлись лаконии – небольшие жарко натопленные комнаты со скамьями вдоль стен. В центре их стояли жаровни, где на углях лежали плоские камни, которые можно было поливать водой с маслами, чтобы получался душистый пар. Но приятнее всего было окатить себя прохладной водой, выйдя оттуда. В такие моменты принц чувствовал, будто он заново родился. Еще одним весомым поводом ходить в купальни почаще были легко одетые, почти полуголые служанки в коротких юбках, не прикрывающих даже колен, и полупрозрачных тонких накидках без рукавов.       Когда принц и Комито пришли в купальни, там были только трое посетителей – начавшие уже стареть женщины-тари. Были они, верно, женами кого-то из мелких чиновников, поскольку обе поднялись со своих мест, где девушки-невольницы делали им массаж, и склонили головы перед пришедшими. Положение жен и младших супругов полностью зависело от того, насколько высокопоставленным был их муж. Потому все обитательницы женской половины дворца склоняли головы перед Комито и Энвиллом.       Принц подошел к купальне и, не дожидаясь, пока к нему подоспеют слуги, чтобы раздеть, скинул грязную и местами порванную тунику, штаны и исподнее, преследуемый при этом любопытными и оценивающими взглядами сидящих женщин. Правда, сейчас к интересу примешивалась еще и толика брезгливости – грязь, синяки, пот и следы крови изрядно портили общее впечатление. Принц был уже в воде, пока Комито раздевали служанки. Девочка совершенно не стеснялась его присутствия и даже не пыталась прикрыться, потому Энвилл смог разглядеть ее.       Раздетой она оказалось еще более худенькой, чем казалась в одежде. Тело маленькой тари уже полностью утратило нежные и мягкие детские линии, которые сменились подростковой худобой и угловатостью. Птичья шейка, резко очерченные и выдающиеся под кожей тонкие ключицы, едва выделяющиеся бугорки грудей с острыми светло-розовыми сосками, впалый живот, тоненькие руки и ноги. Кожа ее была белой, как свежевыпавший снег, и такой тонкой, почти прозрачной, что сквозь нее виднелись голубые прожилки вен. И ни единой родинки, шрама или иной отметины.       Поддерживаемая за руки служанками, девочка спустилась по небольшой лесенке в воду и устроилась рядом с Энвиллом. А он вдруг поймал себя на мысли, что боится даже дотронуться до маленькой тари теперь, когда получше разглядел ее. Ему казалось, что неосторожное его прикосновение повредит нежную кожу, испортит и поломает что-нибудь в этом хрупком и нескладном теле. Глядя на Комито, он не чувствовал даже тени желания или вожделения, какие возникают при виде обнаженных женщин. Пусть глаза тари смотрели по-взрослому серьезно, она все равно была ребенком, и этого не мог изменить никакой золотой браслет на ее руке.       – Почему ты стала его женой? Тебе ведь совсем мало лет, – спросил Энвилл.       – Когда Таннар стал басилевсом, отец сказал, что отдаст меня ему, когда мне исполнится десять лет**. Он велел мне гордиться этим. И когда полтора года назад настало нужное время, меня привели во дворец. Для женщины нет большей чести, чем стать женой басилевса, делить с ним ложе и рожать детей.       При словах о ложе Энвилл вспомнил себя в первую брачную ночь. Вспомнил то отвращение, унижение и боль, от которых сводило внутренности, к горлу подкатывал комок, и хотелось наложить на себя руки, лишь бы не чувствовать этого больше. И представив, как беловолосый ублюдок точно так же, как его тогда, берет Комито, ощутил брезгливую злость.       – Ты сама еще ребенок, – не удержался принц. – Куда тебе детей рожать? Не должно так быть, чтобы в твоем возрасте делить постель с мужчиной. Как же ты не понимаешь!       – Он после этого не был со мной, – маленькая тари скуксилась, немного смутившись, и обняла колени, прижав их к груди, отчего браслет на ее запястье тускло блеснул. – Сказал, что пока у меня не пойдет первая кровь, не станет меня брать. Меня после свадьбы учили, как можно ублажать мужа ртом и руками и велели так поступать, но он позволил мне не делать это. Сказал, что если я не хочу, то не стоит. Он только со мной лежал потом, целовал и гладил. Приятно было, – она улыбнулась, а потом доверительно призналась: – Но мне страшно. Потом, когда у меня первая кровь пойдет, снова будет больно.       – Не будет, – выдавил из себя принц. – Когда мужчина ложится с женщиной, то обоим приятно и хорошо.       – Точно не будет?       – Точно. Ну, если только немного, в самом начале.       – Мне тоже так говорили… Но все равно страшно.       Энвилл ничего не ответил. Он набрал в ладони воды и ополоснул лицо, смывая кровь и грязь. Он отказывался понимать эту богомерзкую страну, где мужчины спят с мужчинами, а детям приходится заключать браки. Бред, безумие, богохульство! Как можно жить с такими отвратительными традициями? Разумеется, львиная доля гнева адресована была королю.       – Я помогу, – маленькая тари, воспрявшая духом после слов Энвилла, взяла губку и принялась аккуратно водить вокруг раны на его лбу, стирая кровь.       За этим занятием их и застала вбежавшая в купальни запыхавшаяся служанка. Женщины-тари уже ушли, и теперь там оставались только Энвилл и Комито. Девушка тяжело дыша после бега, поклонилась им и выпалила:       – Радуйтесь, ваш муж, великий басилевс Таннар, идет сюда и желает вас видеть!       Все хорошее настроение принца мигом улетучилось. Сам он великого басилевса видеть не хотел совершенно.       Пояснения * Бриганта – доспех, который закрывает грудь, спину и бедра и состоит из стальных полос, приклепанных изнутри к тканевой или кожаной основе. ** 10 лет – возраст, с которого девушку можно выдавать замуж. Юношам можно жениться или выходить замуж по достижении 15 лет.