Королевская свадьба

      Маэр стоял в шаге от него, как всегда, серьезный и немного грустный. Стоял совершенно неподвижно, не сводя с лица Энвилла взгляда таких же, как у него самого, темно-карих глаз. Обеими руками он держал корону, и ладони его при этом подрагивали, а напряженные пальцы побелели так, словно золотой венец владык Син был неимоверно тяжелым. Через силу, вымученно, он улыбнулся, рот его приоткрылся. Не было слышно ни единого звука, но по губам можно было прочитать, что кронпринц вымолвил слово «брат». Растерянный Энвилл шагнул к нему. «Ты мертв!» – хотел сказать он, но не смог. А Маэр с усилием поднял корону, протягивая ее брату.       – Нет! Ты ее должен носить, не я! Ты старший, ты перворожденный. Я младший.       Младший брат, младший муж. Проклятье? Судьба? Насмешка?       Энвилл хотел отойти прочь, отвернуться, оттолкнуть брата, если это понадобится, но не успел. Венец опустился на его чело, и принц – или король? – рухнул на колени от его невыносимой тяжести и закричал от страшной боли, которая сдавила голову. Он попытался сорвать со лба ненавистный золотой обруч, но боль стала еще невыносимее – тот словно прирос намертво к коже.       – Помоги! Помоги! – сквозь слезы кричал Энвилл, безуспешно пытаясь подняться с колен и впервые за всю жизнь с мольбой протягивая к брату руки. – Маэр, прошу! Забери ее! Забери назад!       Маэр покачал головой и снова начал что-то говорить, но слов по-прежнему было не разобрать. Он хотел отойти прочь, но Энвилл схватил брата за руку. И закричал вновь, уже от ужаса, поскольку стоило ему сжать ладонь Маэра, как та начала меняться. Плоть стала истончаться, пропадать, и кожа, еще секунду назад плотно облегавшая ее, сморщилась, провисла, став тонкой и сухой, будто пергаментный лист. Все явственнее проступали под ней тонкие кости, пятью лучами расходящиеся от запястья, и изогнутые жилы, оплетающие их, словно побеги плюща.       Но Маэр вырвал иссохшую руку из пальцев кричащего от ужаса и боли брата и в безмолвном отрицании покачал головой. «Нет!» – беззвучно прошептали губы. Приложив ладони к груди по обычаю Син, он поклонился Энвиллу так, как должно кланяться королям, и шагнул назад. Но грязная рука ухватила его за плечо и оттолкнула в сторону. Из-за спины Маэра вышагнул кто-то растрепанный, темный и страшный. Энвилл пригляделся повнимательнее и содрогнулся. Отец.       Лицо его, залитое начавшей засыхать кровью, было искривлено зверской гримасой, а зубы оскалены. Кровь стекала по ним, капала в рот, на грудь, а в огромной ране, из которой торчал осколок черепа, копошились мелкие белые черви. И казалось, что принц видит перед собой родные и знакомые черты, но в следующий же миг они смазывались, кривились, искажались до неузнаваемости, и проступал сквозь них чей-то другой облик. Будто кто-то старый, жуткий и безумный взял лицо отца и плотно натянул его на свое собственное, словно мягкую тряпичную маску, которая сминалась и кривилась, отзываясь на каждую его гримасу.       Отец бросился на Энвилла, повалив его, и попытался содрать с головы корону. Вцепился в нее обеими руками, дергая на себя, оставляя на лице и одежде сына пятна крови. Принц попытался отбиваться от него, но тело стало непослушным, а руки будто потеряли всю силу. Вскоре он уже даже не сопротивлялся, а только пытался отвести от лица страшные скрюченные пальцы, тянущиеся к короне, и плакал впервые за много-много лет от липкого ужаса, боли и бессилия под тем, в ком узнавал и одновременно не узнавал собственного отца. Но как бы ни старался безумный и полумертвый король, он не мог сорвать золотой обруч с головы сына. Узловатые пальцы, судорожно и конвульсивно царапающие лицо Энвилла, не могли избавить его от невыносимо болезненной тяжести короны.       Из последних сил принцу удалось оттолкнуть от себя то, что осталось от его отца, и почти ничего не видя из-за слез, которые застилали глаза, отползти на несколько шагов назад, пока спина его не уперлась в выступившую из темноты стену. И совсем рядом, возле этой преграды из грубого шершавого камня, освещенный неровным светом факела, кто-то кривил изуродованные долгими пытками губы в страшной щербатой улыбке. Ему нравилось представление, которое учинил Энвилл. Он не прочь был бы даже принять в нем участие, но цепь, тянувшаяся от лодыжки к вделанному в стену кольцу, не позволяла сделать еще шаг, что отделял его от принца.       Но не только это жуткое существо стало свидетелем слабости принца. За всем наблюдал и кое-кто еще. Снежные волосы, в которых рассыпали сотни веселых бликов алмазы, фиолетовые одежды, и губы, сложенные в снисходительно-насмешливую улыбку. Вот они раскрываются, и поблескивают белые зубы. Он протягивает руку, не сдерживаемый никакими цепями, двумя пальцами подцепляет неподъемно тяжелую корону, которая, кажется, уже до кости прожигает плоть, и легко сдергивает ее с головы Энвилла. Тот не слышит, но видит, как крик ужаса вырывается из уст отца и брата, видит корону, катящуюся по полу, видит, как заходится смехом тот, изувеченный и прикованный к стене, видит улыбку и белую руку, все еще вскинутую вверх.       А венец прокатился, слегка покачиваясь, по полу и медленно упал. И в этот миг Энвилл увидел, как испуганно вскинул руки брат, как упал на колени отец, и в очередной безумно-надрывной гримасе слились воедино его и то, чужое, лица. Глядя в эти лица, Энвилл понял, что натворил. А боль, отступившая на миг по властному мановению белой руки, снова набросилась на него, начав терзать еще страшнее, чем раньше.       Прикованный захохотал так, что разошлись шрамы на изувеченных губах, но смеха его не было слышно. Огонь факела заметался, и его отблески заплясали на блестящих оскаленных зубах. Рука медленно опустилась, и вместе с ней, кажется, обрушился куда-то в пропасть весь мир.       Беззвучно закричал отец, вцепившись пальцами в окровавленные волосы, и черви переползли ему на руку. Как же больно! Невыносимо больно! Боль застилает разум, та недолгая передышка лишь сильнее растравила ее. Она начинает сводить с ума, а в глазах стоит красная муть. Нет, не муть, это по лицу текут то ли кровь, то ли слезы.       – Прости, отец! – кричит Энвилл, надрывая горло, но голоса почти не слышно. – Прости! Я негодный сын! Я ошибся! Прости, умоляю!       Под всеми этими взглядами – безумными, насмешливым, радостным, испуганными – он униженно ползет по полу, плача и воя от страха, пустоты и боли, цепляется за камни пола, обрывая себе ногти, пытается подобрать корону. Ошибся. Ошибся. Испортил. Разрушил. Теперь не исправить. Но он все равно ползет, пытаясь забрать назад золотой обруч, от которого так мучительно желал избавиться совсем недавно.       Надрывные крики уже не слышны вовсе, а блики граней алмазов, нестерпимо яркие в этой темноте, режут глаза. Тишина давит на уши, наверное, от нее тоже больно. Надо подобрать корону, надеть обратно. Он должен. Без этой невыносимой тяжести еще хуже, чем с ней, без нее пусто. Сердце скручивает судорога горя и стыда. Простить. О, пусть же простит, но не тот, безумный, под маской отцовской кожи, а настоящий отец. Пусть простит негодного сына! Пусть брат обнимет предавшего род брата! Как же больно! Пальцы цепляются за неровный камень пола, скользят, оставляя кровавые полосы, но сил ползти уже нет.       И тут легкий ветер коснулся волос, а пол отчего-то перестал ранить изодранную до мяса руку и стал мягким, податливым. Нет, нет! Надо достать ее! Улыбка, крики, лица – все раздробилось, смазалось, словно брошенный камень растревожил воду, разбив отражение в ней на множество разрозненных фрагментов. Пытаясь удержаться на месте среди всей этой жуткой круговерти, Энвилл вцепился обеими руками в пол, но тот смялся под пальцами, словно ткань. Нет. Это и была ткань.       С трудом, преодолевая тяжелую муть беспамятства, которая все еще обволакивала разум, Энвилл открыл глаза, и первым, что он увидел, была его собственная рука, комкающая покрывало. Сон. Всего лишь сон. Принцу довольно редко снились сны, и чаще всего это была какая-то бессвязная чепуха, забывавшаяся сразу. Но этот запомнился настолько ясно, что даже голова до сих пор болела. Свет хлынул в глаза, ослепил его и раскаленной спицей вонзился в мозг, заставив зажмуриться. Боль не была отголоском сна, а оказалась совершенно реальной.       Энвилл лежал в собственных покоях. Казавшийся нестерпимо и болезненно ярким свет проникал сквозь задернутые занавеси, теплым золотом окутывая помещение, где-то за окном пели птицы. Кажется, не так давно это уже было. Заметив, что кто-то зашевелился возле ложа, Энвилл скосил глаза – поворачивать голову было слишком больно – и увидел Тан… Нет, померещилось. Рядом с постелью принца на стуле притулился не король, а совсем молоденький одетый в желтый балахон паренек-тари, который вряд ли успел перешагнуть порог семнадцатилетия. Когда принц повернулся в его сторону, он вытаращился на него так, словно увидел тень демона. И в тот же миг сорвался с места, кинувшись куда-то в сторону.       – Наставник! Наставник! Он очнулся!       Оказывается, они были в покоях не одни. Проследив взглядом за парнишкой, Энвилл увидел Нарсеса. Он полулежал на кушетке, что стояла неподалеку от ложа, и спал. Паренек начал тормошить его, и Нарсес встрепенулся, захлопав глазами, словно сова, которую спугнули, разбудив средь бела дня. Но когда лекарь увидел проснувшегося принца, то выражение лица его стало точно таким же, как чуть ранее у парнишки.       – Хвала богам, вы пришли в себя, господин! – Нарсес торопливо поднялся с кушетки и первым делом залепил звонкую пощечину своему ученику. – Я что тебе велел? Следить, чтобы господин лежал на боку. Так почему же он сейчас на спине? Балбес! Даже такого простого поручения не можешь выполнить. А если бы его стошнило, и он захлебнулся? Тогда бы смерть господина была на твоей совести.       Мальчишка ойкнул, схватившись за щеку, и опустил глаза, молча слушая, как ему выговаривают, а затем пробормотал извинения. Препираться с учителем, несмотря на то, что вины его в произошедшем не было, он не смел. Наказав ученика, лекарь поспешил к Энвиллу и засуетился возле него.       – Хвала богам, господин! – беспрестанно повторял Нарсес, хлопоча возле принца. Он пощупал его лоб, биение сердца, послушал дыхание. – Вы живы, и это прекрасно. Тарлес, – окликнул он паренька, – немедленно разыщи басилевса и порадуй его вестью о том, что его младший супруг пришел в себя.       Тари кивнул и торопливым шагом покинул покои, спеша выполнить поручение своего наставника. Еще раз схлопотать ему явно не хотелось.       – А что, я должен был умереть? – просипел Энвилл, проводив его взглядом. «Не своих богов хвали за мое спасение, их заслуги в этом нет совсем. Возносить молитву надо богу моему».       Язык его едва ворочался, а во рту было так сухо, словно кто-то насыпал туда пару пригоршней песка. Лекарь же на слова принца отреагировал довольно странно: он смутился. Пусть на какой-то лишь миг, после чего очень быстро взял себя в руки, но Энвилл все же не мог не обратить на это внимание.       – Что вы, господин, – быстро заговорил лекарь, – я даже в мыслях предположить не смел, что вы погибнете, и беспрестанно молил богов, дабы они смилостивились, – Нарсес говорил страстно и искренне, но прозвучало это все равно не слишком убедительно. За исключением последней фразы, которые лекарь доверительно сообщил он Энвиллу, наклонившись к самому его уху: – Смерть ваша безмерно огорчила бы его величество. Ведь басилевс не отходил от вас почти всю ночь, и лишь под утро вынужден был покинуть эти покои, дабы решать государственные дела.       – Просто прекрасно, – принцу отчего-то вспомнился сон, и его пробрала дрожь. Такое и врагу не пожелаешь увидеть… – Принеси мне воды – я сейчас помру не от яда, а от жажды.       – Да, разумеется, господин.       Нарсес был сама любезность. Он наполнил водой чашу и добавил в нее несколько капель какого-то снадобья. После чего поднес ее к губам Энвилла и даже порывался поддерживать его голову, пока тот жадно пил. От воды вновь стало мутить, но головная боль немного поутихла, и мысли прояснились. Даже самое крепкое вино не могло сильно опьянить принца, но помня чужие рассказы, он подумал, что больше всего нынешнее его состояние напоминает именно похмелье после обильной попойки. И стараясь не обращать внимания на тошноту, потребовал еще воды.       Нарсес, выполнив пожелание своего подопечного, принялся осыпать Энвилла вопросами о его самочувствии. Лицо у лекаря при этом было странным, а во взгляде читалось удивление и какая-то недоверчивость. Выглядело это так, словно бы он не верил в то, что видел и слышал сейчас. Даже его льстивый голос и томные движения не могли скрыть это. Подобное поведение было странно и совершенно непонятно.       Когда принц в очередной раз собрался ответить на вопрос, чувствует ли он немоту в руках, в покоях объявился Таннар, за которым семенил ученик лекаря. Король задержался на миг возле порога, остановившись так резко, что паренек едва не врезался ему в спину и еле успел остановиться тоже. При виде бледного и страдающего от тошноты и головной боли, но вполне живого супруга, выражение лица его величества сменилось с настороженного и встревоженного на облегченно радостное, а ослепительно белые зубы сверкнули в улыбке.       – Воистину боги благоволят тебе, мой дорогой супруг! – Таннар шагнул к ложу и заключил приподнявшегося на локте принца в объятия, сопровождающиеся поцелуем в губы. – Как ты себя чувствуешь?       – Отвратительно, – Энвилл вяло отпихнул обрадованного его пробуждением мужа. – Скажи мне, отчего каждый вечер, проведенный с тобой, оборачивается кошмарной ночью и мерзким утром, а?       – Мерзким и печальным это утро было бы, явись ученик Нарсеса ко мне с вестью о твоей гибели, – Таннар ласково огладил мужа по груди. – Но сейчас я нахожу его просто замечательным.       – Будь ты на моем месте, то пел бы совсем другое.       Рука короля дрогнула и замерла.       – Увы, будь я на твоем месте, то уже вряд ли смог бы что-то спеть.       – О чем ты говоришь? – Энвилл удивленно поднял брови. Да, ему было очень плохо, но ощущения близкой гибели не было и в помине.       – Ты выпил вино, в которое добавили вытяжку белого рицина. И я не припомню, чтобы кто-то после этого выживал. Большинство отравленных умирает сразу, но некоторые мучаются несколько часов подряд, а потом впадают в беспамятство и все равно гибнут.       Что ж, теперь стало понятно, отчего мальчишка-ученик посмотрел на Энвилла так, словно бы тот вернулся из края теней. Ведь именно там должен был он пребывать после злополучной трапезы. Но как выяснилось, короли альваров оказались куда сильнее, чем хлипкие и изнеженные тари.       – Похоже, твой народ намного более живучий, чем я мог предположить, – Таннар словно прочитал мысли принца.       – Ту девку, которая принесла вино, поймали?       – Поймали и, наверное, даже успели допросить. Мои дознаватели свое дело знают очень хорошо. Пять лет назад я нанял на службу одного мастера из Атрии и до сих пор не могу нарадоваться – он даже допрос превращает в искусство. И после того, как я закончу распределять собранные налоги, отправлюсь в пыточные. Если ты желаешь увидеть ту женщину, можешь составить мне компанию. Я пошлю за тобой слуг.       – Хорошо.       – С радостью я провел бы с тобой побольше времени. Особенно с учетом того, что прошлой ночью ты спутал мои планы, но не могу – дела не ждут. Сдается мне, что секретарь уже сломал себе спину, кланяясь всем эпархам, ожидающим в зале совещаний. До встречи, мой дорогой супруг.       Таннар наклонился к Энвиллу, чтобы одарить очередным поцелуем, но наткнулся на недобрый взгляд и ограничился тем, что погладил его по щеке. Чудесное, на взгляд тари, избавление младшего супруга от смерти нисколько не изменило его отношение к окружающим. Освободившись от общества короля, принц отбросил одеяло и сел, преодолев приступ дурноты, сопроводивший это движение. Похоже, двигаться быстро пока что не стоило. Но жалко валяться в постели не хотелось совсем – надоело.       – Господин, куда вы? – всполошился Нарсес, который стоял в стороне, ожидая, пока супруги наговорятся. – Вам не стоит сейчас вставать!       – Ерунда, – Энвилл был уже на ногах. – От того, что я буду тут пластом лежать, лучше не станет.       Через два часа он уже шел вдоль сада, высаженного возле дворца. Желудок бунтовал, а голова все еще болела, но Энвилл старался не обращать на это внимания. Его с детства приучили не потакать капризам тела. Пыточные располагались непосредственно в королевском дворце для того, видимо, чтобы владыке Леммеры не приходилось тратить время, добираясь до них. Таннар, как и обещал, прислал слугу, который проводил Энвилла к нему, и теперь принц с любопытством озирался по сторонам.       Пыточных дел мастера Леммеры оставили далеко позади своих собратьев по ремеслу из Син – от обилия инструментов и механизмов, которыми выбивали из заключенных признания, разбегались глаза. Здесь были и обычные жаровни, на которых раскаляли железо всех форм и видов, дыбы, крючья для подвешивания, тиски, медные стулья со специальными углублениями под ними, предназначенными для поленьев. На полках, аккуратно разложенные, красовались инструменты. Была даже клетка с жирными серыми крысами, которых как раз кормил один из пыточных дел мастеров.       Что-то было принцу знакомо, но каково предназначение большинства установок и принадлежностей он даже предположить не мог. Для чего, например, нужно было сооружение, представляющее собой две крест-накрест соединенные металлические балки с ремнями-креплениями, под которыми располагался деревянный настил. Его толстые доски имели треугольный спил, отчего поверхность его была зубчатой. Зачем? Энвилл рассматривал его так и эдак, но не мог представить, какой пытке можно подвергать здесь. Инструменты же были тоже один другого интереснее и необычнее. Чего стоил, например, один из них, напоминающий цветок с четырьмя лепестками, которые крепились к винту. Все было начищено, аккуратно разложено, и всюду царил абсолютный порядок.       – Впечатлен? – услышал принц мурлыкающий голос Таннара. – Мне пришлось немало времени провести здесь на допросах, когда я только-только стал басилевсом. Довольно многие были против моей коронации и не хотели ее допустить.       В этот раз свиту короля помимо самого Энвилла составляли трое охранников и пожилой тари в темно-серых одеждах – эпарх, управляющий дворцовой стражей. Выглядел он, впрочем, подавленным и явно чувствовал себя неважно, ведь на нем лежала вина за то, что к королю смогла пробраться отравительница. Им навстречу, вытирая руки, вышел худой, как палка, мужчина в грязном кожаном фартуке. Нижнюю часть лица его закрывала черная полумаска, такая же, как и у остальных дознавателей. Именно так назвали их здесь. Он не был тари, а принадлежал к расе атрийцев, что нетрудно было угадать, взглянув на его тщедушное телосложение и курчавые темно-красные волосы. Похоже, это и был тот самый мастер, о котором упоминал Таннар.       – Мы допросили ее, басилевс, – с поклоном доложил он. – Эта женщина во всем призналась, и мы записали все, что она говорила. Прошу вас, пройдите сюда, если желаете что-то еще у нее спросить. Она оказалась настолько покладистой, что мне даже не пришлось прилагать усилий.       Нижней половины лица дознавателя не было видно под маской, но в уголках глаз его собрались морщины, как бывает, когда улыбаются. Похоже было, что этот дознаватель весьма любит свою работу. Он проводил короля к одному из столбов, на котором была распята отравительница. Женщина стояла на коленях, крестом раскинув руки, прикованные к поперечной перекладине, и бессильно обвисала на цепях, а распущенные волосы закрывали ее лицо. Она была раздета по пояс, и особых следов пыток Энвилл не заметил. Только кисть руки была окровавлена – там не хватало двух ногтей. Похоже, действительно быстро призналась, или пыточных дел мастера работали спустя рукава.       – Прекрасно. Ознакомься, – Таннар быстро пробежался взглядом по принесенному листу бумаги, на котором запечатлели слова отравительницы, и передал его начальнику стражи. – Приведите ее в чувство.       На голову женщине вылили холодной воды, и та, вздрогнув, вскинула голову. Энвилл понял, что ошибся, считая местных дознавателей ленивыми – половина лица отравительницы была обожжена.       – Пощадите, – произнесла она хрипло. – Пощадите.       – Пощадить? – Таннар удивленно поднял брови, не отрывая взгляда от изуродованного лица. – Ты же не стала щадить меня и моего мужа, когда наливала нам отравленное вино. Скажи, отчего же я должен проявлять милосердие к тебе? Не вижу ни единой причины. Мне остается лишь возблагодарить богов за то, что я не успел выпить твое питье. А еще за то, что муж мой обладает крепким здоровьем, которое позволило ему выжить, несмотря на твои старания.       Энвилл вскинул голову. Богов действительно стоило возблагодарить. Но вовсе не тех, которым молились король и его подданные. Благодарственную молитву вознести необходимо было тому, кто действительно помог Энвиллу выжить, одарив своих детей силой и здоровьем. И сделать это надлежало в самое ближайшее время. А заодно принести жертвы всем остальным. Негоже оставлять своих небесных покровителей без внимания и даров.       – Пощадите! – женщина сорвалась на крик, повторяя одно и то же. – Дети! Дети...       – Что дети?       – Они угрожали, что убьют моих детей! – женщина расплакалась. – Я не могла отказаться!       – Что ж, значит, твои дети останутся сиротами, – спокойно ответил Таннар. – Ее мужа отыскали?       – Да, басилевс, нашли, – с готовностью ответил эпарх.       – Прекрасно. Мужу пятьдесят ударов толстой палкой на главной площади за то, что не следит за женой. Всех поваров схватить и казнить там же завтра утром. Передай смотрителю дворца, чтобы уже сегодня нашел новых, я не хочу остаться без ужина. А ее накормить львиным корнем, раздеть, повесить табличку «Отравительница» и приставить глашатая, чтобы кричал тем, кто не умеет читать. В таком виде провести по городу, а потом забить камнями. Камни выдавать мелкие, чтобы не убили ее ненароком сразу. Львиный корень притупит боль, а распорядитель казни должен проследить, чтобы она умирала медленно.       – Нет! Нет! – истошно заорала женщина. – Умоляю, пощадите! Умоляю!!!       – Сирле, пожалуйста, сделай так, чтобы она не кричала, – обратился Таннар к дознавателю, морщась от отчаянных криков отравительницы.       Дознаватель опустил голову в поклоне, подошел к бьющейся в оковах женщине, одной рукой ловко ухватил ее за затылок и с силой надавил на какую-то ему одному известную точку на шее. Отравительница осеклась и вновь без сознания повисла на столбе, словно тряпичная кукла, пришпиленная за руки к палке. А Энвилла посетила отличная идея о том, чем именно отблагодарить своего бога и умаслить его. Хвалебная молитва, произнесенная накануне великому Зверю, была недостаточной платой за сбереженную жизнь.       – Постой, – он ухватил за плечо короля, который намеревался уже покинуть пыточную камеру.       – Что такое? – Таннар выглядел донельзя удивленным тем, что супруг едва ли не в первый раз с ним заговорил сам.       – Отдай ее мне.       – Зачем она тебе нужна? – король удивился еще сильнее, но вскоре взял себя в руки. – Впрочем, забирай, дозволяю тебе. Делай с ней что хочешь. Но при том условии, что я буду на это смотреть, – улыбнулся он.       Энвилл пожал плечами.       – Смотри, если хочешь, только не путайся под ногами, – зрители нисколько не мешали воплощению затеи принца.

* * *

      – Может, скажешь все же, зачем тебе понадобились все эти кости, жерди и инструменты?       – Для алтаря.       Таннар шел рядом с принцем, который нес на плечах мешок, набитый веревками, крупными кусками воска, гвоздями и проволокой. В качестве помощников он взял с собой собственных гвардейцев, которые тащили наполненную костями со скотобойни тачку, лопаты, молотки, топор и разномастные оструганные колья, а Теовил волок по земле два толстых и длинных бревна. Таннар хотел было заменить всех альваров собственной охраной, но принц решительно отказался, заявив, что однажды королевская стража его уже сберегала, пропустив в купальни отравительницу, и теперь он даже ночной горшок ей не доверит, не говоря уже о своей жизни. Это королю крыть было нечем.       – Не припомню бога, чей алтарь состоял бы из такого...       Отдаленную поляну в королевском саду Энвилл обнаружил не так давно и сразу понял, что именно она как нельзя лучше подходит в качестве места поклонения великому Зверю. Там даже был большой и достаточно ровный камень, служивший некогда постаментом какой-то статуи. Он идеально годился на роль основы для костяного алтаря. Принц распорядился, чтобы ему предоставили все нужные материалы для его возведения. А после, не откладывая дело в долгий ящик, призвал для помощи своих земляков и принялся за работу.       Король же, узнав о том, что отравительница нужна принцу затем только, чтобы участвовать в обряде, был разочарован. Белобрысый извращенец наверняка рассчитывал на то, что Энвилл захочет отыграться за свое отравление, мучая и насилуя эту женщину, но надежды его оказались тщетными. Однако Таннар все равно изъявил желание посмотреть на церемонию, которую намеревался провести его супруг, в надежде увидеть-таки что-нибудь интересное.       Работа кипела. Гвардейцы выкорчевывали мелкие деревца и кустарник вокруг камня, ровняли землю, обстругивали и вбивали колья, на которые должны будут крепиться черепа. Энвилл не отставал от них, работая наравне со всеми, а то и даже больше. Таннар же сидел в тени росшего на краю поляны тополя и демонстративно скучал, подпирая голову рукой и наблюдая за тем, как его младший супруг размахивает лопатой, выкапывая вокруг камня неглубокую траншею, и заполняет ее мелкими костями.       – Разве при возведении алтаря не должен присутствовать кто-то из жрецов? – спросил он, когда принц прервал работу, чтобы вытереть пот со лба и напиться воды.       – Он и присутствует, – Энвилл заткнул флягу пробкой. – Любой из королевской семьи по праву рождения может считаться жрецом Аримана. А верховный жрец – сам король. Мы можем выбрать служение другим богам, но это право все равно остается за нами.       В разгар строительства король покинул своего супруга, вспомнив, видимо, про очередные свои дела, но принц даже не заметил его ухода, всецело увлеченный своей работой. По памяти Энвилл возводил подобие алтаря, что уже не одну сотню лет красовался в святилище дворца королей Син, и это дело немало увлекло его.       На сад еще даже не успели опуститься сумерки, когда алтарь был уже готов и скалился на этот мир обломками костей и частями скелетов, скрепленными на сочленениях проволокой и воском. Энвилл мог по праву собой гордиться – его творение мало чем отличалось от своего нумидийского собрата при королевском дворце. Только в изголовье алтаря не хватало черепа гигантского лесного льва, который пришлось заменить волчьим. Лесные львы были огромной редкостью в Леммере, и поиски их останков оказались безрезультатными. Однако это были несущественные детали – великий Зверь снисходительно относился к несоблюдению таких мелочей.       Теперь бывший постамент окружали колья, украшенные разномастными черепами. Они образовали вокруг камня пространство примерно в три шага шириной. Весь дерн и кустарник там выкопали, и теперь оно вызывающе чернело голой и притоптанной землей на фоне яркой зелени сада. К алтарю вела тропа, которую Энвилл углубил примерно на ладонь в землю, точно так же выкопав дерн, и выложил по краям крупными и длинными костями. Эта дорожка оканчивалась возле камня небольшим углублением, куда нужно было опускаться на колени.       По обеим сторонам алтаря возвышались, словно часовые, два столба, в которые принц самолично вбил выломанные не то из лошадиного, не то из коровьего позвоночника ребра. На каждом из них располагался обильно залитый воском бычий череп с рогами, а через специально вырезанные на верхушках желоба Энвилл протянул веревки, оканчивающиеся крючьями, прихваченными на той же скотобойне. Проверяя свою работу, принц подергал веревку, а потом ухватился за нее и повис на столбе всем весом. Тот даже не пошатнулся. Прекрасно.       – Если бы это увидели первосвященники, что благословляли тебя в храме всех богов, то им стало бы дурно, и они начали бы требовать от меня еще больше денег, чем в прошлый раз, – прокомментировал устрашающее сооружение Таннар, который вернулся и теперь рассматривал его. – Не хочу даже представлять себе бога, которому надо молиться возле этой страхолюдины. Но все же посмотрю, как ты это делаешь. Вдруг ты сможешь порадовать меня чем-нибудь интересным?       – Тогда дождись ночи и приходи сюда со мной вместе. Когда луна поднимется на небо, я начну церемонию.       Энвилл безразлично пожал плечами, отряхивая перемазанные в смоле и грязи руки. Ему было все равно, будут лишние зрители у ритуала или нет. Если королю так охота полюбоваться на все это, то пусть смотрит.       – Судя по всему, эта женщина не переживет ее?       – Да.       Только жизнь может быть достойной платой за жизнь.       Таннар протянул руку, казавшуюся в опустившихся сумерках молочно-белой, и хотел дотронуться до принца, но тот, неожиданно отшатнулся в сторону так, словно ладонь короля была ядовитой змеей. И почувствовал, как по спине пролился гадкий ледяной ручеек страха. Энвилл даже сам не понимал, почему так задергался. А потом вспомнил: сон. Что-то похожее там было. И тут же устыдившись своего малодушного порыва, раздраженно оттолкнул Таннара в сторону. Принц покосился на своих земляков. Наработавшиеся гвардейцы отдыхали в стороне, обсуждая грядущую церемонию, и не вмешивались в разговор супругов. Они даже не заметили, как Энвилл шарахнулся прочь от короля.       – Когда же ты перестанешь дичиться, словно пойманный зверь, а будешь со мной ласков? – только и вздохнул Таннар в ответ на привычную уже грубость.       – С тобой – никогда.       – Значит, мне придется поработать, чтобы исправить это твое убеждение.       – Желаю тебе в этом удачи, – издевательски усмехнулся принц, при всей своей фантазии не представляющий ни единой возможности, которая позволила бы белобрысому ублюдку изменить нынешнее отношение Энвилла к нему.       – Удача мне не нужна, дорогой супруг, – вернул улыбку король. – Надеяться на везение – удел слабаков, которым нечего больше противопоставить этой жизни. Я же не отношу себя к ним. И то, что мне удалось заполучить тебя – лишнее тому доказательство.

* * *

      Мертвенный серебристый свет луны окутывал дворцовые стены, драгоценными бликами играл на поверхности пруда, которую то и дело трогала мелкая рябь, безнадежно увязал в резких и глубоких тенях, отбрасываемых деревьями. Леммерская ночь вступила в свои права и щедро рассыпала по чернильному небу пригоршни звезд. Самозабвенно пели сверчки, скрытые от чужих глаз высокой серебрящейся в лунном свете травой, изредка в глубине сада, перекрывая этот стрекот, протяжно и тоскливо ухала какая-то ночная птица. Вдалеке порой слышался лай собак да окрики стражников, которым вместо сна в эту ночь вверено было стеречь покой в обители басилевса.       Энвилл уже больше часа лежал в темноте возле алтаря, уложив лобастую голову на лапы, и ждал, в мыслях прокручивая все молитвы и действия, заученные еще давным-давно и накрепко засевшие в память. Много раз в детстве он видел, как делали это другие, и не понимал, зачем нужно без движения торчать часами возле алтаря и неизвестно чего ждать. А один раз даже крикнул, чтобы жрецы поживее уже начинали – ему не терпелось посмотреть на закланье. И в тот же миг он получил увесистую оплеуху от отца. «Имей терпение, – сказал тогда Эрин, – все должно случиться в свое время».       Тогда мальчишка не понял смысла произнесенных слов и надулся, считая, что это очередная глупая блажь взрослых вроде правил этикета и занудных книг. Но сейчас, готовясь к церемонии, Энвилл наконец осознал, чего ждали жрецы. Этот ритуал – древнейший из всех, какие только знал народ принца, не требовал спешки. Лишь тогда жрецу дόлжно было его начинать, когда он чувствовал себя готовым. И вот сейчас он ощутил эту самую готовность. Пора.       Принц поднялся на лапы, потянулся, выгнув широкую спину и задрав хвост, и неспешно потрусил сквозь сад. Сейчас он чувствовал такое несвойственное звериному облику умиротворение, что не побоялся бы, наверное, даже встретить короля. Впрочем, рисковать не стоило, равно как и привлекать к себе излишнее внимание, потому возле самого дворца Энвилл не без сожаления вновь принял человеческое обличие. Следовало созвать зрителей.       Гвардейцы уже давно ждали его, запасшись всем необходимым, и принц отправил их к алтарю, чтобы они все должным образом подготовили. А сам послал слуг за Таннаром и, дождавшись его, отправился в пыточные, где в клетке ожидала своей участи отравительница.       Сирле вместе с парой помощников наводил чистоту в своей обители. Сам главный мастер начищал какие-то инструменты, а его подручные драили пол. Это было странным, поскольку Энвилл отродясь не видел, чтобы в тюрьмах и пыточных кто-то убирался. Завидев поздних гостей, атриец оставил свое занятие и поклонился.       – Вы явились за той женщиной, – не спросил, а, скорее, подтвердил он.       – Именно, – ответил Энвилл, прежде чем король успел открыть рот. – Ее не кормили все это время? Не хватало еще, чтобы она опросталась в самый неподходящий момент.       – Прошу прощения, я не предполагал, что заключенную нужно будет готовить столь тщательно, потому распорядился, чтобы ей дали воды и немного пищи, – покаялся главный дознаватель, опустив курчавую голову. – Дайте мне немного времени, чтобы исправить это упущение и очистить ее полностью. Вы желаете посмотреть на это?       – Пожалуй, нет, – покачал головой Таннар. – Не хочу портить себе аппетит перед основным блюдом.       Энвилл тоже не горел особым желанием любоваться этим очищением.       Получив добро, Сирле свистнул своих помощников, велев им принести воды, а сам извлек из небольшого сундука какую-то трубку с расширением на одном конце, небольшие мехи и полую, довольно длинную спицу. После чего не то поклонился, не то кивнул обоим супругам и отправился в соседнее помещение, откуда вскоре донеслись звуки борьбы, сдавленные женские крики, прерываемые резкими командами главного дознавателя, и плеск воды.       А вскоре оттуда вывели, вернее, выволокли и саму пленницу – ноги у женщины подкашивались, и она практически висела на руках помощников, которые тащили ее к принцу. Лицо отравительницы было в слезах, а на сером грубом балахоне без рукавов расплывались мокрые пятна. По ногам ее тоже текла вода. Довольный проделанной работой, следом за ними шел Сирле.       – Теперь эта женщина полностью чиста снаружи и внутри, – отчитался дознаватель. – Велите ли вы моим помощникам отвести ее туда, куда вам угодно?       – Нет, не нужно, – отказался от помощи Энвилл. – Свяжи ей руки, остальное сам сделаю.       Спустя несколько минут принц вышел из пыточных, таща на плече всхлипывающую отравительницу со связанными за спиной руками. Женщина уже не сопротивлялась, а только изредка сквозь слезы просила помиловать ее и что-то снова бормотала про детей, пока раздраженный этим зудением над ухом Энвилл не приказал ей заткнуться. Отравительница пугливо умолкла. Таннар же в кои-то веки не комментировал происходящее, а лишь с любопытством поглядывал на своего супруга, явно заинтригованный грядущим действом. Принц успел заметить, что тот постоянно шел на поводу у собственного любопытства, жадный до всего нового и неизвестного.       Добравшись до алтаря, Энвилл довольно кивнул. Гвардейцы успели все приготовить, и теперь ожидали своего принца, тихонько переговариваясь меж собой. Были там и все немногочисленные слуги, которые сопровождали своего правителя в путешествии. Они установили двойное кольцо пока что еще не запаленных факелов – меньшее у алтаря и более широкое вокруг поляны. Возле самого начала выкопанной Энвиллом тропы теперь горел костер, вокруг которого и сгрудились альвары, один из которых как раз подкидывал в огонь палку. Пока что лишь он освещал все вокруг. Увидев короля и принца, который тащил на плече женщину, они возбужденно загомонили. На Таннара посматривали неодобрительно, считая, что негоже иноверцу присутствовать на церемонии, но у альваров хватило ума вслух свое недовольство не высказывать.       – Потешится сегодня Зверь, – только лишь произнес Теовил.       Женщина, которую Энвилл поставил на землю, с ужасом оглядывалась по сторонам, ничего не понимая, и страх в ее глазах был уже больше животным, нежели человеческим. А все присутствующие меж тем встали полукругом возле внешнего кольца факелов.       – Мне идти к ним? – спросил Таннар       – Девку лучше подержи, пока я готовлюсь. С этим ты справишься?       – Справлюсь, надеюсь, – покладисто согласился король.       «Возжечь надлежит огонь, дабы светло было возле алтаря даже в ночи, и увидел великий Зверь, что его здесь желают и ждут».       Энвилл кивнул и, оставив отравительницу на попечение Таннара, стащил с себя рубаху, отдал ее одному из гвардейцев, а взамен взял короткий охотничий нож со слегка изогнутым лезвием, который закрепил на поясе. Ночная прохлада приятной свежестью лизнула обнаженную смуглую кожу принца – леммерские ночи в это время года были на диво тихими и приносили на смену дневной духоте долгожданную прохладу. Лучше для ритуала и придумать нельзя было.       Под пристальными взглядами всех собравшихся, он вытащил из костра горящую ветку и принялся зажигать факелы, монотонным речитативом произнося слова молитвы. Слова языка, на котором говорили самые первые из рода альваров, должны были долететь до слуха великого Зверя и привлечь его. Стерлись в пыль кости тех, кто проливал кровь на самые первые алтари Аримана, даже сами жертвенные камни рассыпались, но древняя церемония осталась в памяти потомков неизменной.       Скоро затеплился огонь на фитилях всех факелов внешнего кольца, и теперь эта стена света словно бы отгораживала всех собравшихся здесь от внешнего мира. Затем настал черед внутреннего кольца. Последним разгорелся огонь в светильнике, что установлен был над жертвенником. Не прерывая молитвы, Энвилл отбросил ненужную уже головню в сторону, опустился на одно колено возле камня и, достав клинок из ножен, полоснул себя по груди. Первым кровь свою отдать должен сам жрец. Из пореза по коже покатились кажущиеся почти черными капли, и принц подставил ладонь, собирая их, а когда в пригоршне набралось достаточно, махнул рукой над алтарем. Зашипело, пригнувшись от потока воздуха, пламя светильника, а на камень и скалящиеся в ожидании черепа шлепнулись, оставив косые следы, брызги крови. Пусть бог знает, что и сам жрец его не боится ни боли, ни смерти, готовый отдать свою жизнь, если это будет в угоду покровителю.       Зрители наблюдали за происходящим в абсолютной тишине, отчего одинокий голос Энвилла звучал еще более жутко. Даже женщина перестала молить о пощаде, а лишь скривила лицо, беззвучно рыдая, и по ее щекам и подбородку медленно катились слезы. А принц подошел к женщине. Та подняла на него исполненный животного ужаса взгляд, и Энвилл заметил, что отравительница крупно дрожит. Собрав на пальцы собственную кровь, он провел по ее лбу и носу, оставляя две вертикальные черты.       «Трижды по три раза обойти вкруг алтарь, и дόлжно в первый раз оросить нагую жертву водой, во второй раз оросить маслом, а в третий оросить кровью собачьей, волчьей или лисьей, ибо некогда смешал бог воду с жиром и красным цветом и получил кровь из нее».       – Вставай.       Принц подхватил женщину за плечи и рывком вздернул на ноги. После этого он распорол ткань балахона, и тот соскользнул на землю, оставив ее полностью обнаженной. Таннар же, видя, что задача его выполнена, отступил назад, за круг света, чтобы не мешать. Остальные же альвары ждали, держа наготове фляжки, и глаза их, ловя свет факелов, то и дело вспыхивали изжелта зелеными звериными огоньками.       – А теперь иди, – Энвилл положил руку на плечо женщины, чтобы та не вздумала совершить какую-нибудь глупость, и шагнул вперед, заставляя ее тоже двигаться.       Женщина повиновалась и, опустив голову, медленно побрела мимо зрителей, лишь изредка вздрагивая, когда на нее попадали брызги воды, которые сменило масло, а затем и собачья кровь. А потом начала молиться, дрожащим, срывающимся от ужаса голосом, прося своих богов защитить ее. Энвилл только усмехнулся и подтолкнул тари вперед, чувствуя, как от движения этого порез отозвался легкой болью, а живот расчертила новая кровавая дорожка, огибая выступающие под кожей мышцы. Поздно молиться другим богам возле костяного алтаря, когда жрец великого Зверя воззвал уже к своему покровителю – не услышат.       «Славно приносить в жертву врагов своих, ибо гнев их горячит кровь и делает ее слаще, и это угодно Зверю. Славно приносить в жертву и пленников своих, а еще женщин, ибо закланье страшит их, и от страха кровь густеет и становится хмельной, а это тоже угодно Зверю».       Запах страха, исходящий от отравительницы, едва ощутимый, но явственный, действительно щекотал ноздри. Никто еще не чувствовал его, но Энвилл явственно угадывал этот воистину пьянящий аромат так же безошибочно, как угадывает в разгар охоты хищник запах крови подраненной добычи.       В третий раз обходя алтарь по кругу, принц выхватил взглядом короля и с удовольствием заметил, что тот чувствует себя явно неуютно во всем этом ритуале, но держится спокойно, стараясь не выдавать своего беспокойства. «А он явно не из пугливых, – подумал мельком принц с некоторым даже уважением. – Явился один, без охраны...» Мысль, впрочем, была абсолютно сквозной и исчезла столь быстро, что Энвилл не успел даже ей удивиться.       Когда жертва была подготовлена к финальному шагу ритуала, Энвилл подвел ее к костру. В это время кто-то из альваров подобрал с земли лежавшую под ногами палку и начал медленно и ритмично стучать ею по основанию факела, и этот сухой звук неожиданно резко разнесся в ночной тишине. Обычно на церемониях присутствуют помощники жреца, которые бьют в барабаны, но здесь такой роскоши не имелось, и пришлось делать все по совсем древнему обычаю. Его примеру последовали остальные, и ненадолго установилась сумбурная мешанина из неслаженных ударов, но вскоре из глубин ее проступил ритм, с каждой секундой становившийся все более уверенным и четким. Он разносился по саду, напугав мигом смолкнувших ночных птиц, сливался с молитвой Энвилла, пронзая собою монотонный речитатив и делая его торжественным и даже грозным. Казалось, даже огонь трепещет, подчиняясь этой старой, как мир, музыке.       Под эти звуки принц повел отравительницу к алтарю. Наследие великого Зверя прогнало прочь смерть, которую принесла в вине эта женщина, и теперь стоило вернуть долг Ариману и возблагодарить его. Возле костра Энвилл остановился, собрал длинные и спутанные волосы жертвы в пучок, отрезал их и бросил в костер. Вверх взметнулся едкий, пахнущий паленым дым и растворился в ночной темноте, а женщина застонала, заплакала и бессильно рухнула на колени, вцепившись пальцами в короткие пряди, что едва прикрывали уши.       – Нет... Нет-нет-нет, – в истерике на одной ноте выводила она, мотая головой, словно ребенок, которого заставляют пить горькое лекарство. – Молю, не надо, нет, нет...       «Наконец-то сломалась».       Энвилл подхватил ее под мышки и силком потащил к алтарю. Женщина скулила и подволакивала ноги, вяло пытаясь сопротивляться, но ее слишком сильно парализовал страх, чтобы она могла попытаться вырваться из хватки принца. Он бросил ее на колени и взял одной рукой за волосы, заставляя грудью упереться в холодную шершавую поверхность камня.       – Хьейль! – крикнул Энвилл, вскидывая вверх руку с зажатым в ней ножом. Стук моментально словно отрезало, и воцарилась абсолютная тишина.       «И когда готова будет жертва для закланья, то выкликает жрец имя бога и отдает ему ее».       – Куýтелльра, ра Ариман вэалмáл эсýа!       В гробовой тишине Энвилл запрокинул голову женщины и с силой провел ножом по горлу. Движение это было столь медленным, что он даже чувствовал, как расходится под сталью плоть. Рана открылась на белой шее, словно второй ярко-алый рот, и из нее щедро хлынула дымящаяся кровь, заливая алтарь.       Опытные жрецы могли зарезать жертву так, что перед смертью та кричала, прежде чем захлебнуться кровью. Но Энвилл опытным не был. Женщина не закричала, а лишь задергалась в его руках, хрипя и давясь кровью, которая потекла изо рта. Какое-то время ему пришлось с силой удерживать тари, которая обреченно, а потому неистово билась в агонии, но после она затихла, и лишь изредка конвульсивно подергивалась в жалком подобии жизни. В нос ударил тяжелый и пряный, с железным привкусом запах крови. Принц видел, что остальные альвары тоже вытянули шеи, принюхиваясь. Теперь оставалось только завершить ритуал, чтобы вся кровь до капли отошла великому Зверю.       Принц подтянул к себе веревку с крюком, что крепилась на столбах, и продел его за сухожилием над пяткой принесенной в жертву, то же самое сделав и с крюком вторым. А после подозвал к себе двоих гвардейцев. Альвары взялись за концы веревок и дружно потянули их, вздернув труп с раздвинутыми в стороны ногами вниз головой прямо над алтарем. Они закрепили узлы и отошли в сторону. Теперь мертвая женщина, чуть покачиваясь, висела меж столбов, и та малость крови, что еще осталась в ее теле, лениво стекала по лицу и волосам, падая на жертвенный камень. Ритуал был завершен.       Альвары, вытаскивая из земли факелы, расходились, а Энвилл уселся около догорающего костра и закрыл глаза. Он ощущал невероятное спокойствие, вдыхая запах дыма, остывшей земли и свежей крови. Раньше он даже представить не мог, что подобная церемония может так вымотать, и теперь ощущал почти такую же усталость, как после нескольких часов серьезной тренировки.       – Не представлял, что ты можешь сделать нечто подобное. Я видел много разных казней, но такое – впервые. Было жутко.       Оказывается, Таннар никуда не ушел. Король тихо подошел к Энвиллу и сел у огня в шаге от него.       – Это не казнь, – возразил принц, который чувствовал такое спокойствие, что даже пререкаться с супругом не хотелось, – а ритуал, самый древний в Син. Он существовал задолго до ее основания. Не боялся, что я вместо нее тебя вот так оприходую?       – Была мысль, – улыбнулся Таннар. – Но я решил тебе довериться. Подумал, что перед лицами своих богов ты не станешь убивать собственного мужа.       – В прошлый раз ты так же доверился, когда тебе вот это на память оставили? – Энвилл постучал себя согнутым пальцем по груди там, где у короля красовался шрам.       – Да, – неожиданно легко согласился он. – Но разница была в том, что Марцел меня изначально любил, а ты ненавидишь, причем честно и искренне.       Принц нахмурился, не понимая странной логики супруга. Он считал, что все должно быть наоборот.       – Только тот, кто любит, способен предать по-настоящему, – пояснил Таннар свою мысль. – Ведь именно от него ты этого предательства совсем не ждешь, – он вдруг повернулся к Энвиллу и глянул ему в лицо, и принц увидел отблески огня, пляшущие в аметистовых глазах. – Скажи, можешь ли ты предать?       – Нет. Наверное... – ответил Энвилл после паузы. Он никогда не задумывался о подобном.       – Значит, ты никогда не стал бы хорошим политиком! – негромко засмеялся Таннар. – Скажи, что ты намереваешься сделать с телом? Оно не должно тут болтаться. То, что здесь произошло, и так слишком трудно будет объяснить.       – Когда вся кровь выйдет, мои придут сюда и закопают ее.       Неожиданно Таннар, до этого сидевший спокойно, задрал голову, словно прислушиваясь, и поднял раскрытую ладонь. Энвилл хотел было спросить, что творит его супруг, но прежде, чем он успел это сделать, несколько холодных капель упали на его лицо и плечи. Тучи, бродившие по небу уже давно, наконец разродились мелким дождем, который постепенно усиливался.       – Думаю, что пора возвращаться, – король поднялся и отряхнул тунику. – Или ты должен, по вашему обычаю, быть здесь всю ночь?       – Нет, не должен.       – Что ж, в таком случае, идем. Негоже младшему мужу басилевса шататься здесь ночью, да еще и в одиночестве.