Королевская свадьба

      Протянутые вперед руки Таннара дрожали, причем явно не от холода. Энвилл мог по праву гордиться собой, поскольку его идея – напугать белобрысого ублюдка до икоты – увенчалась безоговорочным успехом. Стоило бы перекинуться вновь и раз и навсегда дать басилевсу понять, что с принцем Син шутки плохи, но случившееся только что полностью изменило ход его мыслей. Как был, сидя верхом на своем перепуганном супруге, он сгреб его за ворот просторного домашнего одеяния и хорошенько встряхнул, приложив спиной и затылком о ложе.       Минутная слабость и леденящий холод прошли, оставив после себя только далекий отголосок озноба и слабое ощущение бодрящей, распирающей изнутри жути, от которой хотелось с воплями прыгать до потолка или безоружным сцепиться с толпой противников. Но сделать подобное не представлялось возможным сейчас, и Энвилл вложил весь этот клубок эмоций в заурядную ругань.       – Что, что, демон тебя дери, ты сейчас сделал, а?! – орал он на короля. – Как у тебя это получилось?!       – Я... я...       Впервые на памяти принца самодовольный и сдержанный Таннар начал заикаться, не зная, что сказать. И получил в итоге от супруга такую крепкую оплеуху, что охнул от боли, но зато смог немного прийти в себя. С самого детства Энвилл свято уверился в том, что именно боль – лучший инструмент для воспитания дисциплины, а еще самый верный способ привести других в чувство. Сработало это и сейчас. Взгляд басилевса стал куда более осмысленным.       Энвилл знал, что тари могут колдовать и даже несколько раз наблюдал их умения в деле во время военной кампании, но был совершенно не впечатлен увиденным. Обычно колдуны этого народа ограничивались только лишь тем, что замораживали воду, и особых преимуществ на поле боя это им не приносило. Подобная магия совсем не была предназначена для сражений – слишком уж слабая и неэффективная, поэтому тари ее почти никогда не использовали. Так что же произошло сейчас?!       – Не мямли, а говори нормально, ублюдок белобрысый!       Сочтя, что оплеухи было недостаточно, Энвилл дотянулся до кубка с почти не тронутым вином и плеснул его в лицо Таннару. Басилевс, ругаясь и отплевываясь, затряс головой, но дар внятной речи, судя по этой ругани, к нему вернулся. А принцу подумалось, что доведи он свое представление до конца, то оставил бы супруга заикой до конца жизни. А еще, наверное, к этому присовокупилось бы и мужское бессилие – с перепугу всякое случается. Если в тот момент, когда Энвилл повалил короля на ложе, он явственно ощущал под одеждой его вставший член, то теперь от возбуждения не осталось и следа.       Таннар вытер лицо рукавом и отпихнул Энвилла в сторону, а сам сел, подогнув ноги и косясь в сторону младшего мужа с опаской, верно, считая, что тот вот-вот снова перекинется. Но охрану не звал – понимал, что та попросту не сможет сладить с огромным зверем.       – Хвала богам, что я не стал слушать своих эпархов и приводить тебя к покорности, хоть они и советовали мне это хором, – пробормотал он в сторону, а продолжил уже на тон громче: – Я пытался заморозить твою кровь. Наверное...       – Как понимать это «наверное»? – прорычал Энвилл, но спустя пару секунд до него дошел ошеломляющий смысл фразы в целом. – Что-что ты хотел сделать?!       – Сказал же – заморозить твою кровь! – едва не сорвался на крик Таннар – он явно был взвинчен куда сильнее, чем могло показаться на первый взгляд, хоть и пытался это скрывать. – И я сам не понял, что произошло потом – потому и «наверное».       Сменить облик с человеческого на звериный и обратно альвар мог только по собственной воле. Ни разу принц не слышал и даже предположить не мог, что кто-то способен принудить это сделать. Это было невозможно, абсолютно невозможно. И успокоить впавшего в неистовство потомка первых королей Син можно было лишь одним способом. Убив его. Энвилл слишком хорошо помнил, что произошло в его доме, когда сошел с ума его родной дед – тогда король Син...       Про то, что ему было плохо, знали уже давно. Последний месяц старый король не выходил из своих покоев, на дверях которых зачем-то навесили тяжелый засов. А еще возле них стояла вооруженная стража, что было совсем уж странным. Внуков к деду конечно же не пускали. Но все запретное манит, и Энвиллу было крайне любопытно проникнуть туда, куда ходить не дозволялось, но его отец – принц Эрин – велел стражникам гнать своего младшего сына прочь королевских покоев. Причем, если понадобится, то даже оплеухами. Отец Энвилла был мрачнее тучи, равно как и остальные взрослые члены семьи. Все были угрюмыми, настороженными и... напуганными.       В тот день Энвилл с сестрой занимались обычным своим делом: зажав в угол сына их няньки, издевались над мальчишкой. Доводить его до слез тычками и дразнилками, а потом громко обзывать плаксивой девкой было их любимым развлечением. Раньше они с Тессой еще и таскали его – ревущего, побитого и хлюпающего носом – по замку, но однажды их за этим делом застал отец. В тот день принц надавал подзатыльников и сыну, и дочери, а еще пообещал самолично выдрать обоих перед всем двором, если узнает, что они вновь это делали.       С тех пор ребенка мучили еще более жестоко, чем раньше, но втихаря – чтобы не попасться. Рука у отца была тяжелой, а слова с делом никогда не расходились. Время от времени Эрин не гнушался брать в руки розги и учить своих детей уму-разуму по-простому, наплевав на их королевское происхождение. Маэр в жестоких играх младших не участвовал, с презрительным снисхождением глядя с высоты своего девятилетнего возраста на брата четырех лет отроду и пятилетнюю сестру. Несколько лет разницы, которые любой взрослый посчитал бы ерундой, для детей были непреодолимой пропастью. Маэр был первенцем Эрина и готовился стать королем, о чем постоянно напоминал брату и сестре. Энвилл был третьим ребенком в семье и считал Маэра заносчивым куском навоза, тоже постоянно ему об этом напоминая. Но брату ни в чем не завидовал, а управление страной представлял себе глупейшим занятием, которое отвлекает от более интересных дел. Его вопросы престолонаследия не волновали совершенно.       Сын няньки хныкал и временами тоскливо подвывал, вяло вырываясь из рук Энвилла. Тот держал мальчишку, не давая сбежать, пока Тесса пыталась засунуть ему в рот комок грязи. И в момент, когда ей почти удалось это сделать, со стороны двора раздались крики. А спустя еще секунду – грохот и звон разбитого стекла. Дети отвлеклись от своего занятия и недоуменно переглянулись, а мальчишка, воспользовавшись этой заминкой, вырвался и удрал прочь из каморки, где происходила расправа. Но королевским отпрыскам было уже не до него. Теперь им обоим стало интересно, что такое произошло снаружи.       Снедаемые любопытством, они, не сговариваясь, выскочили во внутренний двор. Крики доносились с той стороны, где располагались покои деда, единственное зарешеченное окно которых как раз выходило на эту сторону. Вот только теперь прутья решетки на нем были промяты изнутри, а стекла вместе с рамой выбиты и поблескивающей россыпью лежали на земле. Приглядевшись, Энвилл заметил, что по подоконнику и стене медленно стекала кровь.       – Это еще что? – произнесла Тесса, почему-то шепотом.       И словно в ответ ей раздался надсадный, полный дикого ужаса женский визг. Он взвился, достигнув наивысшей точки, и на ней вдруг оборвался, словно захлебнувшись. Этот визг словно бы пробудил остальных, и скоро замок наполнился испуганными криками так же, как наполняется эхом от одного-единственного звука тихий лес перед закатом.       – Король! Король сошел с ума! – звучали испуганные голоса слуг, и им вторил низкий и страшный рык, от которого у Энвилла затряслись поджилки. Ни разу в жизни он не слышал ничего подобного.       Дверь, ведущая во внутренний двор замка, вздрогнула от мощного удара, а после следующего и вовсе распахнулась настежь, не выдержав такого напора. Во двор, залитый ярким полуденным солнцем, вылетел зверь.       Тесса вскрикнула и зажала рот руками. Энвилл в отличие от сестры смог удержать рвущийся из горла вопль, но почувствовал, как колени его уже даже не дрожат, а вихляются от ужаса. Он не раз видел деда в зверином облике, но сейчас едва смог узнать его. Мальчишка мог поклясться чем угодно, что ни разу за всю свою коротенькую жизнь не боялся так сильно.       Дед припадал на одну лапу, из его пасти тягучими каплями вытекала кровь вперемешку со слюной, она же алыми пятнами расцветила темно-рыжую шкуру. В боку торчал обломок дрота – такими короткими копьями вооружены были многие стражники в замке. Но страшнее всего было то, что в глазах деда не оставалось ни капли осмысленности. Это был взгляд бешеного зверя – разъяренного и неуправляемого. Дети застыли в паре шагов от пристройки, где они незадолго до этого мучили сына няньки. Звериное чутье, которое у любого альвара в миг опасности всегда брало верх над разумом, буквально вопило Энвиллу: беги, спасайся! Он понимал, что надо схватить сестру за руку и спрятаться хотя бы в той самой каморке, пока дед их не заметил, но вдруг осознал, что даже шагу ступить не может. Ужас парализовал тело четырехлетнего ребенка, не позволяя ни шевельнуться, ни даже вымолвить слова. Он словно примерз к земле и не мог оторвать взгляд от зверя. Как будто мышь перед охотящейся гадюкой.       – Дети! Дети там! – чей-то крик перепуганной птицей вырвался из окна почти в тот же миг, когда чудовище повернуло голову, и взгляд застланных белесой пеленой безумия глаз остановился на Энвилле и Тессе.       – Сюда! Сюда иди, я сказал!       Кто-то из дворни, без доспеха, в одной рубахе, вооруженный только коротким ножом, в самоубийственном отчаянии бросился вперед в попытке отвлечь чудовище и спасти детей. Это ему удалось. Зверь отвернулся от Энвилла и Тессы, хрипло, словно захлебываясь, зарычал, прижал уши и бросился на мужчину. Альвар успел лишь один раз ударить обезумевшего короля ножом. Но тот не заметил очередной полученной раны и вряд ли даже почувствовал боль от нее. Чудовище обрушилось на мужчину, который даже не успел перекинуться, подмяв под себя, и принялось рвать его на части с такой яростью, что в стороны летели куски плоти вперемешку с костями и вырванными внутренностями.       Но жертва альвара не была напрасной. Пока зверь расправлялся с ним, на шум и крики примчался сам Эрин, растолкав столпившихся в дверях перепуганных подданных. Взгляд принца метнулся от зверя, остервенело раздирающего на куски труп, к собственным детям, которые в ужасе замерли на другом конце двора, и обратно. После этого он уже не раздумывал ни секунды, а перекинулся и молча бросился на своего отца, в полтора огромных прыжка преодолев расстояние между ними. Тот успел лишь повернуть голову на звук шагов, прежде чем Эрин сшибся с ним. Удар был такой силы, что короля отбросило в сторону. Он поскользнулся на растерзанном теле мужчины и упал, а следом за ним, увлекаемый инерцией собственного прыжка, рухнул принц. И в следующий миг звери, сцепившись друг с другом, покатились по земле, а двор наполнился яростным ревом старого короля, который встретил уже не жертву, а противника.       Кто-то заорал дурным голосом, одной из женщин стало плохо, и она упала, но остальные, замерев, смотрели, как во внутреннем дворе замка насмерть дрались отец и сын – король и принц. Даже стража не решалась, да и не имела возможности подступиться к ним – слишком трудно было что-то разобрать в этом клубке из сплетенных тел двух огромных зверей. Они сцепились так, что совершенно невозможно было прицелиться и выстрелить из арбалета или метнуть дрот, не рискуя промахнуться и ранить не того. Энвилл заметил, как среди дворни мелькнуло бледное, перекошенное в крике лицо Маэра, который подоспел сюда вместе с их бабкой. Мальчик попытался выбежать вперед, но она вовремя схватила его и не позволила даже смотреть, прижав вырывающегося и вопящего ребенка к себе.       Зато Энвилл и Тесса видели абсолютно все. Видели, как два зверя катались по двору, взрывая лапами комья земли, и кровь брызгами разлеталась вокруг, оседая на короткой, вытоптанной траве. Видели, как дед нанес страшную рану отцу, вырвав кусок мяса из его бока, и как тот взвыл от боли. Энвилл не хотел смотреть на это, но не мог оторваться. Сейчас бы заорать, разреветься, как девчонка, убежать, чтобы не видеть... Но ничего не получалось.       Каждому из тех, кто наблюдал за этим жутким боем, было ясно: закончится он только тогда, когда один из противников умрет.       Король не замечал ни боли, ни увечий, с неистовостью бешеного зверя нападая на своего врага, и Эрину приходилось в основном обороняться. Но отец его, одержимый сумасшествием, даже не думал о собственной защите и получал от сына все новые и новые раны. Шерсть безумца слиплась и окрасилась красным еще сильнее, равно как и земля под ним. Зверь терял кровь, и даже ярость не могла в полной мере восполнить силу и жизнь, что уходили из его тела вместе с ней.       В какой-то момент Эрину удалось повалить отца на спину, и тот открылся, чем принц и воспользовался. Собрав последние силы, он рванулся вперед и смертельной хваткой вцепился в горло короля. Зверь хрипло и натужно взвыл, отбиваясь, раздирая в кровь грудь и брюхо собственного сына. Но тот намертво сомкнул зубы и даже не пытался увернуться от когтей, которые оставляли кровавые борозды на шкуре.       Разжал челюсти принц лишь тогда, когда противник его перестал шевелиться.       Он поднял перепачканную кровью морду, невидящим взглядом окинул ахнувшую и отшатнувшуюся челядь, которая во время боя уже не различала даже, кто есть кто, сделал пару шагов в сторону своих детей и перекинулся.       Это словно бы послужило сигналом. Сначала во весь голос заревевшая Тесса, а секундой позже и Энвилл бросились к своему отцу. Девочка ухватила его за ногу и уткнулась лицом в рубаху, продолжая обливаться слезами и голосить. Но даже из-за такой мелочи Эрин покачнулся и едва устоял на ногах. Победа далась принцу дорогой ценой: он тяжело дышал, лицо его приобрело землистый цвет, и он едва мог стоять. Было видно, что держится мужчина больше за счет силы воли, нежели силы мускулов. Пусть на человеческом теле никаких ран не было, зато звериное потрепали изрядно. А боль и усталость никуда не исчезали даже после смены облика. Поэтому, когда перепуганный до полусмерти и ничего не понимающий Энвилл прижался к отцу, он почувствовал, как того бьет крупная дрожь.       – Ненавижу тебя! – раздался вдруг надрывный крик Маэра, который смог вырваться из рук бабки. – Ты его убил! Ненавижу тебя! Всех ненавижу! – отчаянно и горько взвизгнул он и бросился бежать.       Удержать его больше никто не пытался. Не до того было. А лицо Эрина окаменело. Принц стиснул зубы так, что те скрипнули, а на скулах проступили, дернувшись, желваки. Теперь стало понятно, что дрожал он отнюдь не только от боли и усталости. Энвилл нерешительно глянул снизу вверх на отца, и ему вновь стало страшно, но теперь уже от этого разом помертвевшего и пустого взгляда.       – Па-ап, – жалким и жалобным голосом проблеял он, но Эрин не ответил, а только крепче прижал его и по-прежнему рыдающую Тессу к себе.       Челядь расступилась, и старая королева с застывшим, без единой кровинки лицом медленно пересекла двор. Шла она так, словно не видела дороги, – вперив взгляд в никуда и вытянув перед собой руки, как делают это слепые. Рот ее был приоткрыт, а искривленные в горестной гримасе губы дергались, словно женщина пыталась что-то сказать, но никак не могла совладать с голосом. Королева застыла как изваяние над истерзанным телом своего мужа, а потом ноги ее подкосились, и она рухнула на колени, зарыдав, завыв без слов – глухо, надрывно и горько.       – Вот видишь, – тихо сказал Эрин, обращаясь больше к Энвиллу, чем к Тессе, и голос у него был таким же безжизненным, как и взгляд. – Именно такая у нас судьба. Мы предали свою кровь когда-то и теперь расплачиваемся. Мать, – произнес он уже громче, обращаясь к королеве, – забери-ка ты лучше детей отсюда, а оплакивать отца будешь потом. Нечего им смотреть на это.       С трудом отстранив от себя Энвилла и Тессу, Эрин подошел к матери, взял ее за плечи и помог подняться, сам при этом едва не упав. Старая королева судорожно вздохнула, подавляя слезы, но все-таки послушалась сына и повела своих внуков прочь со двора.       Так умер король Вэнлир. Тем же вечером запылал огромный похоронный костер, в котором сгорело его тело. А на следующий день первым своим приказом новый король велел казнить всех стражников, которые там, во дворе, не осмелились встать между обезумевшим зверем и его детьми. Эрин безо всякой жалости вздернул тех, кто дал клятву защищать, но не выполнил ее, трусливо опустив оружие.       А еще через несколько дней после похорон Энвиллу, ставшему принцем, вручили Последнюю милость и объяснили, зачем она нужна... И вот теперь белобрысый ублюдок одним только касанием рук, запросто вышиб его из звериного облика, презрев невозможность собственного поступка!       Энвилл был полностью обескуражен случившимся. Оно не укладывалось ни в какие объяснения. И тут на задворках сознания мелькнула абсолютно шальная идея, заставив принца разом позабыть про удивление и досаду. Даже злость, которую всегда испытывал он при виде собственного мужа или слыша его голос, отошла на второй план – настолько поразила его эта самая мысль. Поэтому он вновь ухватил короля за мокрый от выплеснутого вина воротник и притянул к себе.       – Придется понять, – отрезал Энвилл, глядя ему в лицо. – Сделай так еще раз.       Он яростно гнал прочь отчаянную и почти безумную надежду, которую породила та мысль, но она все равно отказывалась исчезать. Слишком крепко засело в памяти воспоминание из далекого детства, когда посреди двора под ярким полуденным солнцем насмерть схватились два огромных зверя, один из которых был абсолютно безумен. Вместе с этими воспоминаниями в голове Энвилла так же крепко обосновался и страх. Он мог на время отойти в тень, спрятаться там, затаиться в ожидании, но полностью не исчезал никогда.       «Даже самый храбрый король Син всегда будет бояться одной вещи, – сказал однажды Антар в ответ на очередную браваду племянника. И дождавшись презрительного вопроса о том, что же это такое, коротко бросил: – Себя».       А Энвилл тогда не нашелся, что ответить. Регент был страшно, отвратительно прав. И одним-единственным последним словом припечатал принца так, что тот вздрогнул, будто от удара. Да, он действительно боялся себя, боялся, что однажды не сможет сдержать гнев, и тот обернется безумием. Но если бы Таннару удалось вновь провернуть то, что он сделал...       Впервые за все время принц в мыслях назвал короля по имени, забыв присовокупить к нему какое-нибудь ругательство. Сам того не желая, но отчаянно вцепился в призрачный шанс, который замаячил перед ним. Ведь если все получится, можно будет засунуть поглубже в сундук Последнюю милость и впредь не носить на поясе собственную смерть. Это осознание было невероятным и пробирало от сердца до кончиков пальцев. Мысль о том, что вместо клинка придется таскать с собой ненавистного извращенца, постучалась было в голову, однако сейчас Энвилл был настолько увлечен, что это показалось незначительной мелочью.       Но Таннар, судя по выражению лица, явно не был готов повторить свой подвиг по обузданию зверя.       – Зачем? – его величество пытался совладать с голосом и придать ему обычное спокойствие, но получалось это из рук вон плохо. – Мне одного раза хватило!       – Хочешь, прямо сейчас перекинусь снова и на деле объясню, зачем? – а вот Энвиллу ледяные интонации удались на славу.       – Нет, – мотнул головой король, пытаясь выдрать из пальцев принца ткань одежды. – Но хочу, чтобы ты объяснил не делом, а словами, зачем тебе это надо.       – Если сможешь вырвать меня из облика еще раз – объясню. Не сможешь – то в болтовне и объяснениях проку не будет.       – Хорошо, – подумав с полминуты, медленно кивнул Таннар, – я попробую сделать это снова, хоть и не представляю, что именно у меня тогда получилось. Но ты взамен объяснишь мне все, что я захочу узнать. Вне зависимости от того, получится у меня или нет.       Энвилл слез с ложа, чуть не споткнулся при этом об волочившиеся по полу ленты платья и, ругнувшись, затянул их на шее. Он был так взволнован и так отчаянно тешил возникшую в глубине души надежду, что даже позабыл про нелепое, наполовину спущенное свое одеяние и позорное исподнее. Нервничал он не меньше самого басилевса, но только причиной этому был вовсе не страх. Отойдя на шаг от постели, принц глубоко вздохнул, успокаиваясь, перекинулся и выжидающе уставился на Таннара.       Король вздрогнул, когда увидел вместо младшего мужа огромного рыжего зверя, глаза которого светились в полумраке, словно две гнилушки, но уже не заорал. Он медленно поднялся, налил себе вина и, лишь осушив кубок, нерешительно приблизился к Энвиллу, который был напряжен, как натянутая струна, и разве что только не звенел. Чуть подрагивающие ладони Таннара опустились на загривок зверя, и он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Принц тоже зажмурился и прижал уши к голове в ожидании выворачивающего наизнанку ощущения, которое сопровождало смену облика в прошлый раз... Но ничего не произошло. Спину там, где ее касались руки короля, обожгло холодом, который отозвался легкой болью, и на этом все кончилось.       На смену отчаянной надежде пришла по-детски острая досада.       – Р-р-р-ра-ах?! – говорить в зверином облике Энвилл не мог, да и обычно в этом не было нужды. Он перекидывался именно для того, чтобы разобраться с проблемами, которые уже было не решить словами.       Таннар торопливо одернул руки и отшатнулся от рыкнувшего зверя. Первый приступ страха у короля прошел, но это вовсе не означало, что он полностью перестал бояться. Но, несмотря на испуг, прекрасно понял, чем недоволен его младший муж.       – Я и не обещал, что смогу это повторить, – проговорил он, отряхивая рукава, к которым пристала рыжая шерсть – за окном стояла поздняя весна, и Энвилл вовсю линял.       Принц ответил на это тяжелым и долгим взглядом и уселся на пол, раздувая ноздри. В зверином облике обоняние обострялось сверх всякой меры, поэтому запах благовоний стал для него еще более приторным и противным. На несколько минут повисло тягостное молчание, прерываемое только негромким потрескиванием светильников.       – Ты останешься таким, пока я не попробую снова, так ведь? – Энвилл кивнул. Басилевс вновь абсолютно верно угадал его желание.       «Какой ты понятливый становишься, стоит только вынуть мозги из штанов», – мысленно похвалил принц своего мужа.       – Похоже, разговор нам предстоит долгий и нелегкий...       Энвилл раздраженно дернул ухом. Ему самому было откровенно плевать, как басилевс творил свое колдовство. Достаточно было того, что оно позволяло выкинуть его из звериного облика, если придет нужда. И вопросов никаких не имелось. Но Таннар был не таков – он изводил собеседника расспросами до тех пор, пока не узнавал все, что нужно. Поэтому пришлось нетерпеливо рыкнуть, напоминая, что болтовней сыт не будешь.       После первой наглядной демонстрации магии тари, его величества хватило только на то, чтобы еще четыре раза сотворить это странное заклятие. Он постоянно требовал передышку, бледнел, выпил едва ли не залпом несколько кубков вина, нисколько при этом не опьянев, а после четвертого раза у него и вовсе хлынула кровь из носа. Поэтому пришлось ждать, пока Таннар вдосталь насидится, запрокинув голову к потолку и прижимая к лицу тряпицу, чтобы ее остановить. Зато пятый раз увенчался успехом, и Энвилла вновь выбросило в человеческий облик. Но после этого силы окончательно покинули короля. И пока принц лязгал зубами и трясся от холода, пытаясь справиться с отнюдь не самыми приятными ощущениями, Таннар обессилено рухнул на ложе.       – Все, – простонал он. – Можешь меня убить, но я больше не могу.       – Что?! – рявкнул Энвилл, которому было совсем не по душе такое пораженчество супруга. От того, что его в этот момент бил озноб, а внутри все корчилось после смены облика, голос сорвался в дурацкий и смешной фальцет. – Тебя хватило лишь на какие-то жалкие четыре раза?! И после этого ты еще пытаешься себя называть мужчиной? Единственный раз ты мог принести пользу, но даже с этим не справился!       Король лежал, крестом раскинув руки и закрыв глаза, и имел такой уставший вид, словно его запрягли в груженую повозку вместо вола и заставили полдня тащить ее по ухабистой дороге. Энвилл же, наоборот, был бодр и полон сил, но крайне голоден. Питаться ему, как и любому альвару приходилось много, а после смен облика, да еще и несколько раз произошедших, тело требовало еды еще более настойчиво, чем обычно.       – Имей совесть, – устало отозвался Таннар. – Заклинать текучую воду сложнее всего, а именно этим я полночи тут и занимался. И, в конце концов, сделал то, что ты хотел, поэтому прекрати орать, муж. От тебя и так слишком много шума и проблем. А теперь изволь рассказать, что за чудовище я здесь только что наблюдал? Я видел, как превращались в зверей твои альвары, но это даже близко на них не похоже.       – Я уже говорил тебе, что мой облик не такой, как у прочих. Я из рода королей Син, и в нас течет другая кровь.       «Которую мы когда-то предали», – закончил Энвилл про себя.       – И вся твоя семья тоже может превращаться во что-то подобное?       – Да, – это было еще одной темой, которую Энвилл совсем не хотел обсуждать.       Живот глухо и голодно заворчал, и Энвилл решил, что сейчас самое время потребовать поздний ужин. Но для этого сначала стоило переодеться – щеголять дальше в бабских тряпках, да еще и перед посторонними, совсем не хотелось. Поэтому он оставил в покое изнемогающего от усталости супруга и полез в шкаф, где теперь, помимо пышных и ярких шелков, хранилась его нормальная одежда.       Таннар, не меняя даже позы, лишь повернул голову и вздохнул, наблюдая, как Энвилл выпутывается из платья. По лицу короля видно было, что он желал бы освободить супруга от легкомысленной одежки самолично и в самом начале ночи. «Чтоб кончик виднелся... Тьфу!» – раздраженно подумал принц и с остервенением швырнул куда подальше в темный угол полупрозрачное исподнее. Переодеваясь, он решил ограничиться одними только штанами, презрев остальную одежду. Все равно скоро спать. Довольно быстро теплая весенняя ночь выгнала из его тела холод, а вместе с ним ушло и гадкое ощущение, вызванное сменой облика. Поэтому надевать рубашку он поленился, оставшись голым по пояс.       А голод все сильнее и сильнее напоминал о себе, и живот уже начинали скручивать спазмы – так сильно хотелось есть, поэтому принц распахнул двери и высунулся в коридор. Охранники стояли на своих постах. И если лицо Винтера было абсолютно непроницаемым, то товарищ его, увидев Энвилла, покраснел так густо, что щеки его цветом стали напоминать поспевшие синийские наливные яблоки. Только сейчас принц удосужился рассмотреть, кто же его стережет. Стражник оказался совсем молоденьким и, верно, едва-едва переступил порог восемнадцатилетия, но, несмотря на это, был высок ростом, крепок и ладно сложен. По стати он почти не уступал самому Энвиллу. Но была одна деталь во внешности этого парня, которая абсолютно все портила.       Лицо его, не красивое, но и не уродливое, было бледным и слегка вытянутым, как у большинства тари, и выражение его мигом сводило на нет всю внушительность молодого воина. Оно было наивным, словно у ребенка, и даже глуповатым. А тонкий длинный нос, слегка вздернутые, словно в удивлении, брови и приоткрытые губы рождали сходство с птенцом, который ждал пищи, сидя на ветке. Парень ошарашено и совершенно открыто таращился на мускулистый и покрытый множеством шрамов торс Энвилла, и в его голове увиденное явно не сочеталось с принятым здесь образом изнеженного и утонченного младшего мужа. Но когда стражник поднял голову и встретился взглядом с принцем, то спохватился, покраснел еще более мучительно и отвел глаза. Энвилл видал таких воинов не раз и не два, так что глаз у него был наметанный. Точно такое же выражение лица бывает почти у всех новичков, и по нему можно запросто вычислить их. Именно поэтому новобранцев в его кавалерийской але, да и во всех остальных тоже, называли птичками.       Принц огляделся по сторонам. Никого из слуг, разумеется, не наблюдалось – слишком поздний был час, и они наверняка уже спали. На женской половине дворца и в дневное время было немноголюдно, а сейчас и вовсе стояла гробовая тишина. Значит, по старой доброй воинской традиции нужно погонять птичку.       – Эй ты, – обратился он к пареньку. – Мне поесть нужно.       Тот оторопел, снова вытаращившись на Энвилла и приоткрыв рот, отчего сходство с птенцом стало еще сильнее. Винтер же, приметив, что владыка его валяется на ложе и не видит, что происходит за дверью, расслабился, прислонился плечом к стене и теперь откровенно посмеивался, наблюдая за тем, как принц командует его товарищем по оружию. Вступаться за паренька он не спешил, а, быть может, и не собирался вовсе. И принц его прекрасно понимал: кому не захочется поглядеть на то, как муштруют новичков?       – Но слуг ведь нету...       Тари заметался, рассеянно оглядываясь по сторонам, но спохватился, поняв, что перед ним стоит всего-навсего младший муж, и попытался напустить на лицо такое же каменное выражение, какое прежде было у Винтера. Но желторотость все равно проглядывала в каждой его черте. И от этого становилось даже смешно.       – Ты ж смотри, какой глазастый – углядел! Нету, верно, – согласно кивнул Энвилл. – А у тебя самого на что ноги из задницы растут? Для красоты? Вот и погуляй до кухни.       Птенчик невольно покосился на Винтера, ища поддержки у старшего товарища, но не обрел ее и попытался взбунтоваться самостоятельно.       – Я Юстиан, сын эпарха Гезона, страж, а не невольница-служанка! – судя по тому, какое удивленное лицо было у парнишки в этот момент, он либо не верил в родство с главой тайной стражи дворца, либо не верил в подобную наглость со стороны пусть и басилевсова, но младшего мужа.       – А я принц Энвилл, сын короля Эрина, и жрать хочу так, что бурчит в животе. Так что иди уже на кухню... страж, иначе от тебя кусок отпилю на пропитание, – Энвилл подтолкнул ошеломленного птичку-Юстиана в нужном направлении. – И не бойся: если на нас нападут, пока ты там будешь, я дам знать, а до этого Винтер как-нибудь один отобьется. Ну, что глазами хлопаешь? Еще раз повторить? Шевелись уже! И еды побольше прихвати, а то по второму разу побежишь, – принц покосился на Таннара, который, как и Винтер, не без любопытства прислушивался к разговору. – И этому малохольному принеси что-нибудь.       Точно таким же голосом Энвилл распоряжался в своем лагере на границе Син. И в очередной раз это сработало – наверное, все птички вне зависимости от их происхождения чувствовали командиров, и на подкорках у них было вбито выполнять приказы. Поэтому Юстиан моргнул несколько раз, странно посмотрел на принца и растерянно побрел в сторону кухни. Винтер жестами показал, что пребывает в восторге от увиденного, и под его беззвучный смех принц вернулся обратно в свои покои.       – Ты ведешь себя слишком нагло для младшего мужа. И голос у тебя чересчур громкий, – беззлобно заметил Таннар. Его, кажется, представление позабавило так же, как и Винтера. – Младших мужей приводили к покорности и за меньшее.       – А у тебя слишком смазливая рожа для мужчины. И силенок маловато, но я же не жалуюсь.       – По-моему, ты постоянно только тем и занимаешься, что ешь, сквернословишь да жалуешься на жизнь, – усмехнулся Таннар. – И не расхаживай без одежды, мне не нравится, что на тебя смотрят другие мужчины.       – Что же ты тогда старых уродцев, которые с тобой после свадьбы притащились ко мне, не выгнал прочь? – желчно осведомился принц.       – Мог бы – выгнал, когда ты начал дурить, – неожиданно помрачнел Таннар. – Но вековым традициям страны должен подчиняться даже басилевс, иначе он недолго просидит на троне. Поверь, мне было совсем не в радость брать тебя насильно.       – Какой благородный, – скривился Энвилл, нисколько не впечатленный таким признанием.       – Но не сделай я этого сам, – продолжал Таннар, проигнорировав замечание, – мое место занял бы кто-то из великих князей. Ты знаешь, что это право наблюдающих, читал ведь «Уклад», я надеюсь.       «Уклад» Энвилл в свое время изучил и ничего хорошего из этой книги не узнал. Там действительно говорилось, что в первую брачную ночь любой из гостей, а то и все по очереди могли заменить жениха на ложе, если он не справится со своими обязанностями. И, наверное, Таннар смог выбрать наименьшее из двух зол... Но легче от этого не становилось.       Так что принц презрительно промолчал. И, наплевав на недавний укол короля по поводу его неуемного аппетита, принялся уничтожать закуски, которые лежали на столе рядом с вином. Есть хотелось слишком уж сильно, а птенчик не спешил возвращаться с кухни. Конечно, этой мелочи было явно недостаточно, чтобы заглушить голод, но лучше хоть что-то, чем ничего. Таннар и не подумал подниматься с ложа, а продолжал валяться на покрывалах. Разве что повернулся на бок, подложив под голову согнутую в локте руку, и поглядывал на своего супруга. В этот раз взгляд его был серьезным, а на лице не было привычной раздражающей улыбки.       – Ты мог превратиться в зверя в нашу первую брачную ночь, – вдруг проговорил он. – Но не сделал этого тогда, а позволил мне тебя взять. Сейчас тоже не завершил начатое, хотя мог. А вместо этого заставил меня колдовать. Зачем нужно, чтобы кто-то мог вернуть тебя в человеческое обличие? Ты боишься, что однажды не сможешь сделать это сам?       От такой резкой перемены темы Энвилл едва не подавился сушеным фруктом, который глотал в тот момент. Белобрысый ублюдок оказался чересчур уж умным и смекалистым. Никому, кроме немногих обитателей королевского дворца Син, не было известно о проклятии, преследовавшем каждого из семьи правителей вот уже несколько поколений. Тем более не могло это быть известным здесь, в Леммере. Значит, сам догадался...       «Зачем мне это нужно? Затем, что я не хочу, чтобы меня придушил в бою собственный ребенок или затравила стража».       – С чего ты взял? – Энвилл постарался спросить так, чтобы его голос звучал как можно более удивленно и небрежно, но басилевс запросто разгадал обман.       – Никогда не задавай этот вопрос в разговоре, дорогой супруг. Умный собеседник сразу поймет, что попал в цель, и теперь ты желаешь узнать, каким путем он пришел к правде. А после попытаешься ее опровергнуть. Так что не уходи от ответа. Почему ты не явил свой облик в ночь после свадьбы? Тогда бы тебя точно никто не смог удержать и принудить лечь под меня.       – Потому что не хотел тебя прикончить. А если бы перекинулся тогда, то порвал бы тебе глотку сразу, – нехотя проворчал Энвилл. – Я не дурак и совсем не за тем тащился в эти треклятые земли в качестве платы за мир.       Это было полуправдой, которая под собой скрывала слишком уж неприглядную истину. Принц не собирался даже намеком упоминать Последнюю милость, которой у него при себе тогда не было. Да и про безумие, что запросто могло подчинить исполненный страха и ненависти разум, говорить не хотелось. Обсуждать эту тему даже с родными Энвилл никогда не любил, а уж с чужеземцами – тем более. Но если басилевс задаст нужный вопрос, придется либо молчать, либо врать. И почему-то принцу казалось, что обмануть белобрысого ублюдка ему не удастся. К счастью, Таннар спросил другое:       – Ну а теперь, стало быть, передумал и убить захотел? Так почему же я еще жив?       – Хочешь, чтобы я исправил это упущение? Мне не сложно. Поверь, если ты вдруг помрешь, я буду только рад.       А король к вящему удивлению Энвилла неожиданно развеселился.       – Твоя искренность меня поражает, дорогой супруг! Я уже много лет не видел кого-то столь открытого и правдивого, и это мне нравится, – улыбаясь, проговорил он. – Что ж, однажды на этом самом ложе мне клялись в любви и верности, но после попытались загнать под ребра нож. Если судить по тому случаю, пожелание скорейшей гибели должно служить залогом долгой и счастливой жизни.       Прежде чем Энвилл успел ответить, в дверь постучал Юстиан, действительно притащивший полный поднос еды. Конечно, она вся была остывшей, но Энвилла это абсолютно не беспокоило.       – Долго бегал, птенчик! – первым правилом хорошего командира было никогда не хвалить новичков за работу, иначе возгордятся. – Ноги по пути отвалились, или в соседнюю страну за едой шастал? Чтоб в следующий раз вдвое быстрее управился.       – Я не птенчик! – вспыхнул парень. – И бегать тут не нанимался.       – Бегают за бабами или по нужде, а у меня служат.       – Я служу не тебе! – окончательно озлился Юстиан.       – Поговори тут еще! – Энвилл вытащил большой кусок мяса из блюда. – Возвращайся на пост и со старшими не спорь, – последнее он проговорил уже с набитым ртом, отбирая у молодого стражника еду и выталкивая его за дверь.       Пока принц, поставив поднос на ложе и усевшись рядом, уничтожал принесенную парнишкой снедь, Таннар оттянул ворот своей накидки и осмотрел царапины, краснеющие вдоль груди. После этого он, поморщившись, осторожно ощупал их и запахнулся вновь.       – Сначала Марцел оставил на память шрам, а теперь еще и ты. Везет же мне. Надеюсь, что твои когти не ядовитые.       – Нет, не ядовитые. И не ной, от такой мелочи шрама не останется, – Энвилл оторвал изрядный кусок пышного хлеба, подцепил миску с сочной тушеной бараниной в овощах, которая уже остыла и подернулась полупрозрачной пленочкой жира, и протянул все это своему мужу. – На, ешь, а то на тебя сейчас смотреть жалко – того и гляди помрешь тут, а обвинят меня.       Таннар посмотрел на принца удивленно, видимо, не ожидал подобной заботы, но приподнялся на локте и забрал протянутое угощение. А Энвилл задумался. Произнесенное имя царапнуло память, и он пытался понять, где именно его уже слышал. Темная, вонючая камера и мычащий от ужаса тари с вырванным языком, который отползал прочь от рыжего света факела, всплыли в голове словно по щелчку. Ну конечно же!       Стало быть, принц действительно угадал тогда, и бывший муженек Таннара пытался отправить своего старшего в край теней. Разве что не подсыпал отравы в еду, а пырнул ножом. Теперь становилось понятно, отчего король так взбесился – принц явно задел его за живое. Странным было то, что его величество не казнил своего несостоявшегося убийцу. Неужто и вправду влюбился? В таких тонких вопросах Энвилл не разбирался, да и не пытался вникнуть в хитросплетения людских судеб. Особенно, когда можно было прямо спросить об этом.       – Почему ты оставил его в живых?       Энвилл опрокинул в себя кубок вина и устроился на другом конце ложа, прислонившись к стене и подоткнув под спину ворох подушек для удобства. Он ожидал услышать какой-нибудь душещипательный ответ о том, что чувства к прежнему муженьку еще не остыли, но слова Таннара его удивили.       – Это напоминание о моей ошибке.       Басилевс отставил в сторону полупустую миску и снова лег, поглядывая на принца из-под полуопущенных век. С пару минут он помолчал, а потом вдруг решил пооткровенничать.       – Мне говорили, что мой младший муж может быть в сговоре с братом и попытается сделать дурное, но я не стал слушать своих соглядатаев тогда и не поверил им. И тем самым совершил огромную глупость. Всегда нужно помнить, что предать способен кто угодно. А если я убью Зимарха и Марцела, то могу вновь об этом забыть. Нет, в Зимархе я не сомневался – практически вся родня хотела и до сих пор хочет от меня избавиться. Но Марцел меня неприятно удивил. После под пытками он признался, что уже давно хотел быть с моим братом и оттого согласился на все это. Я счел справедливым исполнить его пожелание, и теперь они вместе.       – А я бы просто прикончил, и дело с концом, – пожал плечами Энвилл. – И к чему все это городить? Если тебя убить попытались – плати той же монетой, незачем наводить сложности и глупостями заниматься. Сбежать можно из любой тюрьмы, если постараться, а из могилы не вылезешь точно. Неужто не боишься, что братец сможет кого подкупить или уломать, чтобы оказаться на свободе?       Не дождавшись ответа, принц посмотрел на Таннара и понял, что тот успел уснуть, пока он говорил. Он даже не поменял позы, а так и остался лежать на боку, подложив руку под голову, разве что теперь глаза короля были закрыты, а дыхание таким ровным и тихим, какое бывает лишь у спящих. Энвилл хотел было пинком разбудить его и заставить выметаться прочь из покоев, но потом раздумал и махнул рукой.       – А песни-то пел про то, что доверять никому нельзя. Да тебе сейчас можно шею скрутить, как куренку, и никто даже не заметит.