Королевская свадьба

      В ту ночь Энвиллу снилась беспросветная чушь, состоявшая из обрывков воспоминаний, которые перемешались в нечто совершенно невообразимое и странное. Из этой полубредовой и забывающейся сразу после пробуждения мешанины видений принца выдернуло элементарное желание сходить по нужде. Энвилл еще пребывал на грани между сном и явью, когда обоняние его, из всех чувств просыпающееся всегда первым, уловило непривычный, но уже знакомый запах – свежий и прохладный, как у воздуха после грозы. Окончательно проснувшись, принц открыл глаза, и первым, что он увидел, был белобрысый затылок спящего Таннара. Именно от его волос и исходил тот знакомый по вчерашнему дню аромат.       Энвилл шевельнулся и с ужасом обнаружил, что обеими руками обнимает своего мужа, притиснув к себе. Это открытие заставило его мысленно выругаться. Он уже столько времени спал в гордом одиночестве, что успел забыть об этой дурной своей привычке. Сначала, в детстве, из-за нее ругалась Тесса, когда они ночевали в одной постели, а позже – девицы с которыми он засыпал после любовных утех. Заключалась привычка в том, что спящий принц частенько вцеплялся смертельной хваткой и подминал под себя любое, что попадалось ему под руку, буде то подушка, тюфяк или кто-то, лежащий с ним рядом. Вот и сейчас белобрысый ублюдок, похоже, пододвинулся ближе, а Энвилл, не просыпаясь даже, вцепился в него.       «Вот ведь стыдоба будет, если он сейчас проснется и такое увидит!»       Принц хотел отодвинуться подальше, но беда заключалась в том, что рука его лежала под головой короля. Можно было подождать, пока его величество соизволит повернуться на другой бок, но по нужде хотелось все сильнее и сильнее. Поэтому Энвилл уперся ладонью о ложе и попытался аккуратно вытянуть руку из-под головы супруга, молясь при этом, чтобы тот спал крепко. С немалым трудом он справился с этой задачей и вздохнул, поняв, что освобожденная из плена конечность безнадежно затекла и теперь безжизненной плетью висит вдоль тела. Таннар, к счастью, не проснулся, а только пошевелился, устраиваясь поудобнее, и снова затих.       Судя по отголоскам влажного запаха, доносившимся из открытого окна, ночью лил дождь, но теперь небо было до неприличия ясным, и свежеумытое утреннее солнце пронизывало слегка колышущиеся от легкого ветерка занавеси, рассеянным светом озаряя покои. Энвилл отодвинул тонкую ткань, выглянул и изумился тому, как долго он спал – дневное светило успело уже довольно высоко вскарабкаться на небо, а значит, утро было в самом разгаре. Пнув подвернувшееся под ноги вчерашнее платье, которое до сих пор валялось на полу, принц натянул рубаху, потуже перевязал разболтавшиеся завязки на штанах, пальцами зачесал назад растрепанные, падающие на лицо волосы и отправился к отхожему месту.       Охрана возле покоев сменилась, и теперь там торчал мрачный евнух с кожаным невольничьим обручем на лбу. Оскопленных хранителей порядка на женской половине легко было отличить от нормальных мужчин по широким бледно-зеленым с черной полосой кушакам и бритой голове, на которой оставался лишь один островок волос, падающих на лоб в подобии челки. Потешное зрелище. Евнух был не один. Рядом с ним, сжимая в руках несколько каких-то конвертов, нерешительно мялся Марин – секретарь басилевса. Видно было, что он уже давно болтается под дверью, но войти не решается, опасаясь, похоже, тревожить владыку, уединившегося со своим младшим мужем.       Когда Энвилл открыл дверь, тари обрадовано вскинулся и змеей проскользнул в покои, чтобы разбудить его величество. Принц же, на ходу растирая пострадавшую от неожиданных ночных объятий руку, направился по своим делам. Из головы его не шло произошедшее вчера в спальне. Как?! Как Таннар смог выкинуть его из звериного облика? Что он наколдовал? Сможет ли он это сделать снова? Вопросов было много, и ответ на них можно было получить лишь одним способом.       Но сейчас Энвилл не мог себя заставить вернуться к королю. Надлежало хорошенько надо всем подумать, прежде чем что-то делать. Слишком уж многое поставлено на кон. И то, что за королем притащился секретарь, было весьма кстати. Это значило, что теперь он выдернет его величество из постели, и можно будет избежать разговора, к которому принц был еще не готов. Поэтому Энвилл не спешил возвращаться к себе. А чтобы уж точно не встретиться с проснувшимся супругом, он некоторое время побродил по коридорам женской половины, удивляя и интригуя встречных своим растрепанным видом. Но Энвилл не видел абсолютно никакого смысла расчесываться и прихорашиваться только для того, чтобы прогуляться к отхожему месту.       Когда же принц вернулся в свои покои, там было пусто. Но на столе, прижатый тяжелым винным кубком, чтобы не улетел, слабо подрагивал от ветра лист бумаги. Недоуменно нахмурившись, Энвилл вытянул его из-под груза, пробежался взглядом по строчкам и почувствовал, что краснеет не хуже Птенчика.       «Желаю тебе доброго утра, мой дорогой супруг! Появились дела, которые не терпят отлагательств, и к сожалению, у меня нет возможности дождаться тебя, чтобы сказать это лично. Поэтому с грустью вынужден прибегнуть к такому способу. Несмотря на твой громкий храп, я все же смог забыться сладким сном в твоих могучих объятиях. Известно ли тебе, дорогой мой супруг, что во сне ты куда более нежен и искренен, нежели в минуты бодрствования? Знай же это. Лишь о том я жалею, что не смог пробудить тебя от дремы поцелуем. Но впереди у нас еще много ночей, чтобы познать все возможные наслаждения!»       Внизу записки красовалась витиеватая королевская подпись, которую Таннар явно поставил больше по привычке, чем из необходимости.       – Ублюдок белобрысый! – рыкнул Энвилл, комкая в руках записку.       Значит, недавние потуги были бесполезными, и король знал о том, что утро застало их в весьма интересном виде. Вслух послав супруга к демону, принц бросил записку на пол. Но как бы он ни злился, положение дел от этого не менялось. Рано или поздно серьезно поговорить с королем придется. Белобрысый ублюдок был абсолютно невыносим, но то, что смог сделать он минувшей ночью, заставляло загнать поглубже злобу и раздражение. И пока решимость эта не угасла из-за какой-нибудь новой выходки Таннара, принц поймал слугу, велев тому передать, что он желает поговорить с «дорогим супругом». Дурацкая присказка, которую постоянно использовал басилевс, обращаясь к Энвиллу, все-таки привязалась.       Тари-прислужник с поклоном отправился выполнять свое поручение. Но на этом успех затеи окончился. Вернувшись, посланник отчитался о том, что известил владыку о желании принца, но вот приглашения от Таннара не последовало. Пришлось ждать.       Время шло, а король так и не изъявлял желания пообщаться. И чтобы хоть как-то развеять скуку, Энвилл решил потренироваться. Ничто так не успокаивает, как тяжелые упражнения, которые не только укрепляют тело, но и наводят порядок в голове, прогоняя оттуда все дурные мысли. Было бы неплохо отправиться к своим землякам в казармы, но лезть на мужскую половину дворца и связываться с многочисленными эпархами и более мелкими чиновниками, в изобилии обретавшимися там, не хотелось. Поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть. Энвилл подумал, что выбивать пыль можно и из евнуха-охранника, приставленного к его дверям – благо тот выглядел крепким и сильным.       Но ничего хорошего из этого не вышло. Оскопленный невольник только вяло защищался, видно, полагая, будто его за что-то наказывают, и даже не думал отвечать. Изменить этого не смогли ни громкая брань принца, ни жестокие побои. Энвилл был зол из-за испорченной тренировки, но срывать эту злость на евнухе не хотелось. Не страх даже, а тупая покорность, с которой здоровенный охранник сносил удары и ругань, разом сводили на нет все раздражение. Все равно, что избивать безответную домашнюю скотину – глупо, бессмысленно и даже противно.       Утро можно было бы назвать окончательно испорченным, если бы не Комито, которая предложила прогуляться по саду. В ожидании принцу было абсолютно нечего делать, поэтому он согласился.       Женский сад, как называли его здесь, был небольшим, но видом своим больше походил на сказочный оазис. Усыпанные белым гравием дорожки кокетливо изгибались, точно приглашали пройти по ним сквозь аккуратно подстриженные кусты, опутанные ароматным цветущим вьюнком, к небольшому пруду, возле которого росла плакучая ива, купая свои серебристые длинные ветви в его водах. На берегу располагались скамьи для тех, кто желал отдохнуть, наслаждаясь видом. Правда, тишины отдыхающие обрести не могли. Сад посещали не только жены и младшие мужья приближенных басилевса, но и их дети. Мелкие тари носились по дорожкам, прятались в зарослях, несмотря на окрики родителей и слуг, лазали по деревьям, обрывая с них апельсины и персики, пищали и ссорились друг с другом. Пруд же манил их сильнее всех остальных мест. Там визг и смех стояли практически всегда.       Энвилл глянул на полураздетых детей, барахтавшихся в воде, которая едва доходила им до груди – пруд был совсем мелким – и невольно покосился на идущую рядом с ним Комито. Ей бы плескаться с этой малышней, а не носить обручальный браслет на руке... Принц вместе с девочкой устроился там, где она больше всего любила сидеть – на изогнутом стволе ивы. Оттуда они наблюдали за резвящимися детьми. Энвиллу было скучно глядеть на то, как бесятся отпрыски князей и прочих чиновников, но Комито наблюдала за ними с интересом... и грустью.       Внезапно ребячий писк как отрезало. Энвилл обернулся и увидел кого-то из высокородных. В лицо этого тари он, разумеется, не знал, но одежда, количество драгоценностей и то, как он вел себя, полностью выдавали статус мужчины. За спиной его шагал охранник в легком доспехе, а рядом – молодой парень. Троица направлялась к пруду, и детвора, видя это, порскнула прочь.       Принц же разглядывал тари, который шел подле мужчины. Выглядел он измученным и, опустив голову, глядел себе под ноги. Поначалу Энвилл принял его за слугу или мальчика для утех, которых было тут немало, но потом с удивлением разглядел на запястье паренька золотой браслет. Еще один младший муж. За месяцы пребывания во дворце Энвилл успел запомнить местных обитателей, но этого тари он точно никогда не видел прежде.       Странным было и то, что все жены и младшие перед визитом мужей прихорашивались и встречали их расфуфыренными, словно куклы, а на этом тари красовалась лишь свободная набедренная повязка длиной по колено, перехваченная между ног полосой ткани, которая крепилась к поясу. Такие носили слуги в купальнях. Больше никакой одежды на пареньке не наблюдалось, не было даже обуви. Когда они подошли ближе, стало заметно, что все плечи младшего покрыты синяками, оставленными явно не пылкими любовными ласками. И, судя по всему, это были не единственные повреждения. Тари старался шагать ровно, но напряженная спина, закушенные губы и угловатая походка все равно выдавали его. Точно так же ковылял сам Энвилл после первой брачной ночи.       Мужчина неспешно прошествовал к скамейке, но садиться не стал. Вместо этого он положил ладонь на плечо своего младшего и нажал на него. Парень поморщился от боли, но еще ниже склонил голову и зачем-то опустился на колени. А высокородный забрал у охранника кнут и без предупреждения перетянул своего мужа поперек спины. От неожиданности и боли молодой тари вскрикнул и тут же испуганно зажал рот руками. А Комито отвернулась в сторону. Точно так же делали те из жен и младших мужей, кому пришлось стать свидетелями этого наказания. Они либо торопливо проходили мимо, либо отворачивались.       – Разве я тебе разрешал открывать рот? – удивился князь, глядя на младшего. – Раз не умеешь держать язык за зубами и споришь со старшим мужем, придется тебя научить молчанию. Для начала десять ударов.       – Это еще что? – нахмурился Энвилл.       – Его приводят к покорности, – тихо ответила Комито и потянула принца за руку. – Давай вернемся. Не хочу смотреть.       Меж тем тари принялся поучать мужа, и в воздухе раздались хлесткие звуки ударов. Бил он не слишком-то умело, зато сильно. Парень стиснул кулаки и закусил губу, но на шестом по счету ударе не удержался и снова закричал, когда кнут дважды прошелся по одному и тому же месту. Энвилл не раз получал розгами в детстве и прекрасно помнил жгучее ощущение боли, от которого он тогда орал, как резаный поросенок. И сейчас он понимал, что поставленное условие – жестокое издевательство. Выдержать подобную порку молча мог лишь тот, кого с детства учили терпеть боль. А хлипкий тари таковым явно не был.       – Я велел тебе молчать, – раздраженно произнес князь. – Пятнадцать ударов.       Парень задрожал, но не сказал ни слова. Кнут снова заходил по его спине. Однако в этот раз высокородный прервался сам. И не из-за очередного крика младшего, а оттого, что увидел идущего к нему мужчину. Тот был уже совсем немолод, но не утратил еще статности, лишь глубокие залысины, прорезающие тщательно уложенные волосы, и морщины выдавали его возраст. Лицо его показалось Энвиллу знакомым. Но приглядеться получше не удалось, поскольку Комито вдруг спряталась ему за спину и обеими руками стиснула ладонь так, что стало больно. Когда принц повернулся к ней, то увидел на бледном лице девочки выражение такого ужаса, словно перед ней стояла смерть. Проследив за взглядом Комито, он понял, что та смотрит на приближающегося мужчину.       – Пойдем, пожалуйста, пойдем! – торопливо зашептала девочка срывающимся голосом, не ослабляя хватки. – Прошу, давай уйдем отсюда.       Мужчина скользнул безразличным взглядом по дрожащей Комито, нехорошо посмотрел на Энвилла, на несколько секунд задержав взгляд на его лице, после чего повернулся к высокородному, который уже принялся раскланиваться с ним. Сказать, что принцу не понравился этот тари, значило не сказать ничего. Один только его взгляд заставлял чесаться кулаки.       – Сколь отрадно встретить тебя здесь, великий князь Анфим, – мужчина, отвлекшийся от своего занятия, сунул кнут в руки охраннику.       – Я рад не меньше, эпарх Эвдемон, – степенно согласился с ним тари и опустился на скамейку, жестом предложив собеседнику сесть рядом. – Вижу, что новый твой муж недостаточно почтителен, раз ты решил наказать его?       Комито, услышав его голос, низко опустила голову и еще сильнее сжала пальчики на ладони принца, не замечая, что ногти впились в кожу. А потом выпустила его руку, попятилась назад и, резко развернувшись, торопливо пошла в сторону дворца, едва не срываясь на бег при этом.       – Да что с ней такое?.. – впервые Энвилл видел девочку настолько испуганной. Неужели она так струсила, стоило ей увидеть этого мужчину-тари?       Высокородные меж тем продолжали степенный разговор.       – Увы, – вздохнул названный Эвдемоном, воспользовавшись приглашением и присаживаясь, – прельстившись красивым лицом, я не разглядел уродливого нутра. Мальчишка непокорен, перечит с самого дня свадьбы, а позавчера оскорбил моего гостя во время пира.       – Безобразные манеры и гордыня неприемлемы для младшего мужа. Красота всегда затмевала разум, и даже самые зрелые и многомудрые мужи пали жертвой прекрасных юношей и дев. Но не сомневаюсь в том, что ты в силах привести его к покорности, эпарх, – мягко и приятно улыбнулся Анфим. – Я хотел с тобой побеседовать, но подожду, когда ты завершишь свое дело.       – Ни в коем случае! – покачал головой Эвдемон. – Если муж мой о манерах даже не слыхал, то я не таков. И не позволю себе заставлять ждать столь достойного высокородного, как ты, из-за какого-то неотесанного мальчишки.       Говорили о подобных вещах они совершенно открыто, нисколько не смущаясь того, что их слышат окружающие. Впрочем, остальные тари изо всех сил делали вид, что их тут и вовсе нет. А Эвдемон весьма быстро смог найти решение возникшей проблемы. Он кивнул своему охраннику, велев тому продолжать наказание своего младшего и увеличивать количество ударов на пять каждый раз, когда тот закричит, нарушив запрет. Сами же высокородные под свист кнута завели степенную беседу о строительстве нового храма, куда совсем недавно ездил с проверкой сам басилевс.       Рука у охранника эпарха была тяжелой, и спустя несколько десятков ударов паренек рухнул на землю лицом вниз и больше не шевелился, а высокородные даже не прервали своего оживленного обсуждения. Только поймав вопросительный взгляд своего стража, Эвдемон велел ему убрать кнут и отойти прочь. Наобщавшись же, тари поднялись со скамьи и неспешно отправились в сторону дворца. На лежавшего без движения юношу они обращали не более внимания, чем на траву под ногами. И самым отвратительным было то, что никто из обитателей женской половины дворца даже не подумал ему помочь. Даже дети не совались близко. Похоже, для живших здесь подобное было нормой вещей.       – Эй ты, поди-ка сюда, – окликнул Энвилл своего охранника, а когда тот подошел, указал на избитого тари. – Возьми его и отнеси во дворец.       Никакой жалости к младшему, которого он и не знал вовсе, принц не испытывал, зато отношение к подобному изрядно злило его. Однако его благородного порыва никто не понял, и жены с младшими удивленно таращились на евнуха, который нес на руках молодого тари, и самого Энвилла, шагавшего с ним рядом. Но приставать с вопросами не посмели – младший муж басилевса по статусу был выше их всех. Да и выражение лица его совершенно не располагало к беседам или расспросам.       Все еще плохо соображающий от боли младший, почувствовав, что его подняли и теперь куда-то тащат, задергался, пытаясь вырваться, но тут же надсадно заскулил и скорчился – его так отходили кнутом, что вся спина покраснела, а кое-где от ударов лопнула кожа. Кровь почти не текла, и с виду могло показаться, что ничего серьезного нет, но впечатление это было обманчивым. Кнут – весьма коварная вещь. Синяки проступят позже, когда сойдет краснота, и тогда станет понятно, отчего переживший подобное наказание еще долго будет выть от боли при любом прикосновении.       – Молчи и не дергайся, – велел Энвилл. – Бить тебя я не буду.       Тари послушно затих и больше не брыкался. Евнух, прекрасно знавший, кто где живет на женской половине дворца, отнес паренька в его покои и бережно опустил на ложе. Энвилл приказал ему достать сладость цессы, после чего поставил склянку на стол перед постанывающим от боли младшим и ушел прочь. Он счел, что сделал более чем достаточно, а дальше пусть этот «непокорный» сам справляется. Возиться с ним у принца не было никакого желания. К тому же ему хотелось найти Комито, чтобы узнать, почему она так сильно испугалась того тари. Но самого Энвилла нашли раньше. В одном из коридоров он нос к носу столкнулся с Винтером. Почти князь успел выспаться и теперь выглядел бодрым и деловитым.       – Так вот ты где, младший! А я тут тебя уже обыскался.       – И на кой я тебе понадобился?       – Ну, мне-то ты не особо нужен, – хохотнул Винтер. – А вот владыка наш желает с тобой увидеться, так что собирайся.       «Ну наконец-то белобрысый ублюдок соизволил обо мне вспомнить! Целый день уже прошел». Терпение никогда не было сильной стороной принца, особенно, когда дело касалось столь важных вещей, как предмет их разговора с королем.       – Чего один явился? Куда птичку свою потерял?       Общаться с этим тари Энвиллу нравилось – Винтер был простым и немудрящим мужчиной, и даже ненавистное слово «младший», звучащее из его уст, не несло в себе обычного пренебрежения и брезгливости.       – Птичку? – недоуменно переспросил Винтер, а потом понял, о ком речь и засмеялся. – А-а, ты про Юстиана-то? Понятия не имею. Может, спит еще, может, к отцу позвали. Я тебе, а не ему сторож. А почему спрашиваешь? Есть, что ли, захотел опять? Уж как он, бедняга, страдал из-за того, что ты его заставил до кухни гулять! Бледнел, краснел, чуть не плакал. Не будь он простым динтаром, обязательно побежал бы басилевсу на тебя жаловаться, как некоторые. А почему, кстати, ты его птичкой-то зовешь?       Энвилл, пожав плечами, рассказал о традициях, что чтутся в армии Син, и птичках, которые являются неотъемлемой частью этих традиций. Поведал и о том, как правильно стоит использовать новобранцев, чтобы обучить их и сделать солдатами. Он сам частенько развлекался подобным образом. А Винтер хохотал едва ли не до слез.       – Ты ж смотри, – произнес он, отсмеявшись. – Друг с другом воевали, а в войсках все одним и тем же чередом идет, только называется по-разному. Но как ты догадался, что он эта ваша птичка?       – Вот еще загадка! – фыркнул Энвилл. – Да стоит только на лицо его посмотреть, как все становится понятно.       Под разговоры они дошли до покоев Энвилла. Винтер привычно замер возле дверей, а внутри принца уже ожидали служанки, которым надлежало подготовить его для встречи со старшим супругом. Вновь пришлось одеваться в дурацкое платье и расчесываться – пред очи владыки надлежало представать в самом лучшем виде. Наконец они закончили стараться, и Энвилл в сопровождении Винтера отправился на встречу с королем.       – Хоть слово по поводу тряпки этой скажешь – голову проломлю, – посулил принц, вспомнив вчерашние ухмылки стража.       – Да ладно тебе, – отмахнулся Винтер. – Я ж правду говорил – не к лицу тебе платья, стáтью для них ты не вышел, уж не обижайся. А вообще, должен я тебе сказать, младший, ты тот еще жеребец оказался! Догадывался я по твоему виду, но чтоб настолько...       – Ты о чем? – непонимающе посмотрел на него Энвилл.       – О том самом, – Винтер потряс раскрытой ладонью возле паха. Жест этот у тари означал постельные дела, и все, что с ними связано. – Как ты там говорил, жалкие четыре раза? То-то светлейший наш басилевс полумертвыми на брачном ложе валялся. Я б тоже устал, если бы довелось четыре раза кряду кого-то приласкать.       Только сейчас Энвилл понял, насколько превратно можно было истолковать его крики, когда он ругался на выдохшегося после колдовства Таннара. И глядя на веселящегося Винтера, понимал, как жалко и неубедительно будут звучать слова «Ты неправильно меня понял». Не поверит точно. Да и о том, что на самом деле происходило той ночью, рассказывать абсолютно не хотелось. Винтер был неплохим парнем, но это вовсе не значило, что стоит делиться с ним всем и вся. Энвилл поймал себя на мысли, что даже Теовилу не стал бы говорить в том, что тогда пошел на поводу у отчаянной надежды и увидел в короле возможного своего спасителя. Ему даже себе не хотелось в этом признаваться, но эта самая надежда жила до сих пор, призывая принца вновь встретиться с мужем. Поэтому он поспешил сменить тему.       – Кстати, я тут видел, как в саду какой-то эпарх младшего своего до полусмерти кнутом забил за то, что он кого-то из гостей его оскорбил.       – Ну и что? – пожал плечами Винтер к вящему удивлению Энвилла. – К покорности приводил, небось. Если младший на кого-то из мужчин вздумает огрызаться, то за это получит плетей. А тех, кто слов не понимает и продолжает себя непотребно вести, приводят к покорности. После того, как Гизар меня Келеру сосватал, тот аж слюнями исходил, рассказывая, как будет со мной развлекаться, делая это.       Так здесь даже за такое избивают младших? Принц вспомнил, сколько раз он сам огрызался на короля и его приближенных, включая даже первосвященника. Но Таннар не пытался приводить его к покорности, хоть и говорил об этом не раз.       – Одного только не пойму, – продолжал рассуждать страж, теперь уже куда более серьезным тоном, – как у тебя наглости хватает так себя вести? Ты же каждым словом и делом на наказание напрашиваешься. Только за то, что ты на старшего мужа так орать вздумал, уже можно получить плетей, а то и чего похуже. Чтоб впредь потише себя вел и не зазнавался. А тебе даже это спустили. Видать, настолько ты в постели хорош, что заранее прощение выпросил, иначе не объяснишь.       Энвилл смерил разговорившегося тари тяжелым взглядом.       – Ты, прежде чем рот открыть, думай, о чем говорить, а о чем помолчать лучше. Особенно, если не знаешь ничего.       – Я-то знаю, а вот ты – нет, – перебил принца Винтер. – Послушай, младший, на мне должок висит за брата, и я его тебе хочу вернуть. Но если у басилевса терпение кончится, и он разозлится, то вытащить тебя я не смогу, даже если очень пожелаю. И если он тебя вздумает к покорности приводить – спасти не смогу. А к этому все дело и идет, я слышал, что о тебе князья шипят по углам. Если муж твой не сам это решит, то они его заставят. В общем, я тебе все сказал, а дальше уж сам думай. И нечего на меня так смотреть, я тебе добра желаю, младший, и советую, как лучше.       – Вот что, советчик, ты со своим княженьем разберись сначала, а потом в чужую жизнь нос суй. Иначе его тебе могут набок подправить. С мужем своим я сам все решу, без всяких доброхотов.       Еще чего не хватало – не поднимать глаз и говорить по указке, когда старший разрешит. Подобный порядок вещей Энвилла не устраивал, и мириться с капризами короля, равно как и с местными правилами, он абсолютно не желал. Довольно и того, что его постоянно наряжают, словно девку на выданье, и заставляют в таком виде появляться на людях.       Возле кабинета, как всегда, толпилась стая просителей, ждавших своего часа, чтобы пожаловаться на что-то королю, и все они проводили завистливыми взглядами Энвилла, который скрылся за дверью. Зайдя, принц огляделся. Здесь ничего не изменилось с момента последнего посещения. Та же клетка с хохлатой красной птицей, те же стопки бумаг, тот же секретарь среди этих завалов и невозмутимая охрана возле дверей. Таннар, читавший какое-то письмо, поднялся на ноги и, подойдя к Энвиллу, успел запечатлеть приветственный поцелуй на губах супруга до того, как тот оттолкнул его.       – Здравствуй, мой дорогой супруг! – принца одарили очередной лучистой улыбкой. – Идем!       Он повел Энвилла в знакомую ему комнату для отдыха и запер дверь, чтобы их не беспокоили.       – Итак, зачем ты желал меня видеть?       Энвилл сглотнул комок, который отчего-то подкатил к горлу, мешая сказать вслух его желание. Впервые за все время он просил мужа о помощи, и сделать это под выжидательным взглядом лиловых глаз басилевса оказалось не так легко, как показалось вначале.       – Мне надо, чтобы сегодня ты снова попытался сделать то колдовство.       – Снова? – Таннар изогнул брови. – Зачем ты желаешь этого? Я предлагаю тебе познать наслаждение, но ты с ослиным упрямством выбираешь боль и неприятности. Не думал, что у тебя столь странные наклонности. Впрочем, если ты нормально и убедительно объяснишь мне, зачем тебе все это, я приду, но не сегодня и не завтра, а через несколько дней.       – Почему через несколько дней? – раздраженно рыкнул Энвилл. – Это нужно уже сейчас!       – Потому что кроме твоих забот и желаний на мне висят дела всей Леммеры, и их требуется решать, – обрубил Таннар возмущение супруга. – Так что имей терпение. Что еще ты хотел от меня? Ничего? В таком случае, моя очередь делиться новостями. У меня есть письмо для тебя.       Король протянул Энвиллу желтоватый конверт. Он забрал его и едва не вздрогнул, когда пригляделся. Раздражение мигом отошло на второй план. На письме красовалась печать королевского рода Син. Вот только воск, на котором сделан был оттиск, оказался сломан, а сам конверт вскрыт.       – Как это понимать? – принц мрачно воззрился на мужа. – Я не позволял тебе это читать. Или здесь принято совать свой нос везде и всюду?       – Я твой старший муж, поэтому должен знать все о тебе, – совершенно спокойно заявил Таннар, нисколько не смущенный укором. – Особенно, когда это касается того нашего разговора про твоего родственника-регента.       – То, что мне пишут – мое дело, и тебя оно не касается! – вскипел Энвилл.       – Опять ты ошибаешься. Меня отныне касается все. Своих дел ты уже насовершал и теперь сидишь здесь, а Антар правит твоей страной, – в голосе короля отчетливо плеснул холод. – Так что помолчи и читай. А после ты напишешь ему в ответ то, что я скажу. Не забывай, кто именно тебя предал.       Энвилл зло оскалился, но ответить на это ему было нечего. Поэтому он сел за стол и принялся читать уже изученное Таннаром послание. Было оно весьма коротким. Регент Син был в письме своем сух и немногословен. Он лишь справлялся о здоровье своего племянника, желал узнать, прижился ли он в Леммере и нашел ли общий язык со своим мужем. Ни единого слова о том, что происходило во дворце, бывшем родным домом принца, в письме не нашлось. Зато в конце регент еще раз напомнил о долге принца перед своей страной и призывал быть мудрым и терпеливым. С каждой прочитанной строчкой Энвилл чувствовал все большую злость, нарастающую в нем.       «Как смеешь ты давать мне советы и говорить о долге и чести, когда отправил меня сюда, словно вещь, а сам нацелился на трон?!»       – Прочитал? – король поднялся со своего места и положил перед Энвиллом лист бумаги. – А теперь пиши ответ: я приветствую тебя, мой дорогой дядя, и счастлив был получить долгожданную весть из моих родных земель...       – Я бы так никогда в жизни не написал.       – Почему? – удивился Таннар. – Это ведь обычный стиль для написания писем родичам и близким. Как же ты тогда пишешь письма?       – Как обычно пишу, – буркнул Энвилл.       – «Как обычно» в дружеской переписке выглядит примерно так, – перед принцем легло письмо, которое Таннар с улыбкой читал перед его приходом.       Энвилл взял бумагу и едва смог разобрать совершенно незнакомый почерк, пестрящий всяческими вычурными закорючками и подчеркиваниями. Даже на полях послания изображены были какие-то узоры и рисунки. Это делало текст послания практически нечитаемым, и пришлось хорошенько приноровиться, чтобы разобрать его:       «Я приветствую тебя, о, дорогой мой басилевс! Так много говорил ты в последнем письме о своем молодом муже, рассказывая, сколь тот благороден по происхождению своему, горд, прекрасен и необуздан в постели, что упоминался он даже чаще несчастного твоего друга, исстрадавшееся в разлуке сердце которого обливалось кровью с каждой новой строчкой, а глаза наполнялись слезами печали и ревности. Иль, поглощенный нежной красотой нового своего избранника, ты позабыл меня? Молю тебя, сияющий алмаз Леммеры, скажи хоть единое слово нежности, дабы вновь поселилась в сердце моем робкая тень надежды на твою милость и снисхождение к несчастному в разлуке другу твоему! Не проходит даже дня, чтобы не вспоминал я с теплым трепетом серебро твоих волос, бездонность глаз, перед которыми померкнет жалко и ничтожно любой драгоценный камень моей сокровищницы, черты лица, совершенству которых позавидовать могут даже боги, и нежность кожи, что белее снегов на вершине горных пиков. Помни же, о прекраснейший, что любовь моя вечна, как звезды на небосклоне, и сияет она ярче солнца, посему холодное молчание твое мучительно. Но стоит смирить мне горе, что поселилось в исстрадавшемся сердце моем и поделиться с тобой радостью, ибо желаю я, чтобы ты, несравненный алмаз Леммеры, разделил ее вместе со мной. В двенадцатый день весны моя Ситири разрешилась от третьего своего бремени и породила на свет здорового и крепкого мальчика. В честь этого я, как и предлагал ты, решил устроить праздник и велел раздаривать хлеб нищим и накрывать столы с едой прямо на улицах. И безгранично прав ты был в своих советах, прекрасное дитя льдов, ибо теперь народ восхваляет мою щедрость и желает мне долгих лет жизни, а ребенку здоровья и силы. Но видишь, даже после такой радости не забыл я тебя так, как забыл меня ты! Ответь же поскорей, молю, и развей своею нежной рукой печаль, ибо не будет мне покоя, пока не ляжет на мой стол письмо от тебя. Навеки твой, Самхан а Лин»       – Это что за мерзость? – скривился Энвилл. От обилия высокопарных фраз рябило в глазах. – И что там ты ему написал, раз теперь он там брешет обо мне?       – Ни единого слова вранья в письме не было, – Таннар вытянул бумагу из рук принца. – Не станешь же ты отрицать то, что принадлежишь к королевскому роду, красив лицом и телом и презираешь всех вокруг?       – С чего это нужно рассказывать какому-то болтливому мужеложцу, который хочет порезвиться с тобой в постели?       – Как же грубо ты отзываешься о солнцеликом Ват-алла Фарли даге Самхане а Лине, короле Атрии!       – Плевать. Будь он хоть трижды королем, я не собираюсь писать подобную дрянь с завитушками и признаваться в любви.       – Жаль, – уронил король. – Было бы неплохо порой слышать от тебя ласковые речи вместо звериного рычания и брани. Хорошо, здоровайся так, как привык. А после своими словами напиши, что дела твои идут хорошо, но общий язык со своим мужем, то есть мною, найти ты не смог до сих пор, хоть и пытаешься это сделать во благо своей страны. Напиши, что видимся с тобой мы редко и общаемся мало. Пожалуйся на местные нравы и богов, но не брани их слишком сильно. Напиши, что тоскуешь по дому и желаешь вновь туда вернуться когда-нибудь – посмотрим, что ответит на это твой дядя. Даже словом не вздумай обмолвиться о письме, которое я тебе показывал тогда. Регент не должен догадаться, что тебе о нем известно. Спроси, как здоровье твоего отца и остальных родных.       – Письмо-то почему нельзя упоминать?       – Потому что Антар должен думать, что все идет по его замыслу. Пусть считает, что его обман так и не вскрылся. А тот, кто мнит себя умнее всех остальных, неизменно расслабится и совершит какую-нибудь ошибку. А теперь не отвлекайся и пиши, муж, – король пододвинул Энвиллу чернильницу и перо.       Писать длинные письма принц не любил, и редкое его послание вмещало больше десяти строк. Поэтому написание ответа Антару отняло немало времени. Когда же Энвилл закончил, басилевс забрал у него лист, пробежался взглядом по строчкам и категорично велел все переделать, зачеркнув половину написанного и поставив кучу пометок. Принц безнадежно попытался упираться, но переспорить мужа не смог и вынужден был, положив перед собой исправленное послание, переписывать его заново. Таннар же стоял у него за спиной, положив ладони на плечи, и следил за происходящим, словно учитель, который проверяет урок. Но все сходство с наставником развеялось, когда король запустил пальцы в волосы Энвилла и прошелся ими от основания затылка до макушки, массируя голову. Прикосновения эти были неожиданными и, что странно, приятными, отчего рука принца дернулась, и он едва не поставил кляксу на почти готовом письме.       – Руки убери.       – Тебе не нравится?       Таннар пропустил меж пальцев огненно-рыжие пряди, и от этого стало еще приятнее, настолько, что готовое сорваться с языка слово «нет» так и осталось невысказанным. А король принял это молчание за успех и продолжил развлекаться, перебирая волосы мужа и массируя его голову. Его величество уже нацеливался на плечи Энвилла, мысля продолжить игру, но принц, изо всех сил старающийся игнорировать приятные ощущения, успел закончить письмо, размашисто подписался внизу и сунул бумагу ему под нос.       – На, читай.       Со вздохом сожаления Таннар отвлекся от своего занятия и взял письмо в руки. Прочитав его, он утвердительно кивнул.       – Это уже намного лучше. Несколько вещей я бы убрал, но они незначительны. Завтра утром отправлю гонца в Син. Теперь же ты можешь идти. И вот еще что. Постарайся как можно реже попадаться на глаза моим князьям. Об остальном поговорим позже.       Король сложил пополам послание Энвилла и указал ему на дверь, одновременно с этим велев секретарю звать следующего просителя из тех, что изнемогали в приемной в ожидании аудиенции.       Принца эта встреча совершенно не устроила. Мало того, что не удалось нормально поговорить о странном колдовстве Таннара, так белобрысому ублюдку еще и вздумалось уехать на несколько дней. Вот уж не вовремя! Приходилось ждать, как бы сильно это не раздражало. На фоне событий минувшей ночи отошло на второй план даже предательство дяди. Отошло, но не исчезло. Поэтому Энвилл попросил Винтера, который по-прежнему его сопровождал, привести Теовила. Соваться в платье в казармы принц совсем не желал. Поговорив с гвардейцем, он уломал его написать письмо своей жене, чтобы та рассказала, как идут дела во дворце Син. Эта женщина прислуживала Тессе, поэтому знать должна была немало – поболтать принцесса любила. Любопытно будет сравнить это с тем, что написал Антар. Только после этого принц вернулся на женскую половину, но не пошел к себе, а отправился искать Комито.       Девочку он нашел в ее покоях. Она сидела на кушетке, притянув к груди острые колени, и смотрела в окно, за которым уже стояла темнота. Рядом на столе стояла нетронутая еда. Энвилл присел рядом.       – Почему ты так перепугалась тогда? – спросил он. – Что это был за мужчина, раз ты даже двух слов не могла связать и убежала от него?       – Отец, – совсем тихо, почти шепотом сказала Комито, съежившись при этом сильнее прежнего. – Я теперь принадлежу мужу, а не ему, но все равно боюсь.       Принцу хотелось знать, что же такого отец должен сделать с дочерью, чтобы она боялась его до дрожи, но он решил не спрашивать об этом. Да и сомневался, что девочка расскажет что-то. Раз этот тари безо всякой жалости уложил Комито в десятилетнем возрасте в постель Таннара и смотрел на это, то вряд ли жизнь у нее раньше была такой же беззаботной, как у детей, бегавших в саду.       – И ты весь вечер тут просидела?       Комито кивнула. Похоже было, что она попросту боялась покидать покои, зная, что где-то недалеко может быть ее отец. Богомерзкая страна с богомерзкими жителями... Девочка сидела молча, ссутулившись еще сильнее, чем прежде, и глядя на нее, Энвилл ощутил, как в душе плеснула неожиданно острая жалость к этой маленькой тари. «Да ее же с самого рождения к покорности приводили! – понял вдруг он. – Раз она даже к мужу, который ее десятилетней взял, так радостно льнет при встрече».       – Ложись спать, а я сегодня с тобой останусь.       Бросать ее одну сейчас совсем не следовало. Девочка удивленно вскинула голову, глянув на принца, а тот вопросительно покосился на нее, сверкнув глазами. Но Комито уже давно привыкла к тому, что зрачки его по-звериному светятся в темноте, и не боялась так, как прежде. И после этих слов впервые за все время улыбнулась.       Энвилл уже лежал под покрывалами, когда переодетая в ночную одежду девочка подлезла к нему. Он обнял ее за худенькие плечи и прижал к себе, а Комито совершенно по-детски пристроилась у него на груди, обхватив за шею.       – Не бойся, тебя отец не тронет, пока я здесь.       – Ты младший муж, а отец – великий князь, – с грустью произнесла она.       – И что с того? – Энвилл пожал плечами. – Я воин и альвар королевской крови. Этого ни платье, ни браслет не изменят. А теперь успокойся и спи.