Младший принц

Рэм размышлял не больше мгновения, а затем резко вскинул освободившиеся руки и сорвал повязку с глаз. Немой вздрогнул, отшатнулся, словно собираясь бежать, но уже было поздно. — Ты?! — Рэмир широко распахнул глаза. Вскочив на ноги, они какое-то время смотрели друг на друга, не в силах выговорить ни слова — принц, потрясенный тем, кого увидел, и совершенно ошеломлённый внезапным освобождением Рэмира… король Аделард. В каком-то жестком парике, перехваченном грубой бечёвкой, в простой холщовой одежде, он совсем не был похож на властного монарха Кирии. — Ты? — повторил Рэм, всё ещё не веря собственным глазам. — Значит, и там, в башне, тоже был ты? Притворщик! Зачем?.. Взгляд Аделарда загнанно заметался, не находя себе места, щеки стали пунцовыми, и королю пришлось широко раскрыть рот, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. — Ты… ты не должен был всё узнать, — наконец сорвано проговорил он. — Так… так не должно было произойти… Вероятно, в другой ситуации столь очевидная отчаянная растерянность на лице монарха выглядела бы очень забавно и даже смешно, но смеяться почему-то не хотелось. В голове Рэма вдруг пронеслись воспоминания о днях в башне во всех подробностях, и нутро королевского сына вздыбилось, негодуя от произошедшего. — Как ты мог?! — воскликнул он. — Боги! Ты делал со мной такое… Ты же король! Самодержец! Владыка Кирии! Возможно ли правителю пасть столь низко! Немыслимо! Это же отвратительно! Аделард умудрился вернуть себе зачатки самообладания, и теперь мог говорить почти спокойно, только голос все ещё хрипел от волнения: — Я не сделал ничего отвратительного, кроме того, что не сдержал свой гнев и велел заковать тебя в кандалы. — Ты в праве был заковать меня, ты — король! Но всё остальное… — Рэм буквально захлебнулся негодованием. — Как можно так опуститься! Да не всякий слуга согласился бы ухаживать за узником подобным образом!!! — Если бы я приказал, любой согласился бы… — Так что же не приказал? — Не хотел, чтобы за тобой ходил бездушный тюремщик, который видел уже десятки провинившихся генэшей. Тот, чьё сердце давно очерствело и потеряло сострадание. — И потому ты решил забавляться со мной сам?! Чего ты хотел от меня, прикидываясь тюремщиком? Это такая игра для старших мужей Кирии?! А я… Я действительно поверил твоему фарсу. Боги, какой же я идиот!!! — Рэм, всё не так… Я ничего не хотел от тебя! — Тогда зачем притащился ко мне в тюрьму? Зачем, если не для потехи? Ты сам отправил меня в башню для наказания! — А что я должен был делать?! — вдруг крикнул король, и в сердцах сорвал с головы уже бесполезный парик. — После того, как прислуга слышала нашу ссору и видела, как ты ударил меня! После того, как ты сам сотворил той ночью такое, что невозможно ничем оправдать! Да, отправил! И не только потому, что должен был соблюсти пред двором честь короля. Но ещё и потому, что боялся своего гнева. Боялся покарать тебя по-настоящему за совершенное тобой ужасное преступление. Но потом, остыв, представил, каково тебе стоять там в кандалах… Я не мог освободить тебя сразу! Но и оставить мучиться в башне в одиночестве тоже не мог. Ниат всегда был жестким смотрителем, ждать от него доброй заботы не приходилось. А допустить к тебе кого-то другого мне было невыносимо. У меня даже мысль не возникала, что какой-то подонок сможет пробраться в башню! Последние слова короля словно вернули Рэмира к действительности, и его вдруг прошиб холодный пот: что он только что сделал?! Считая, что перед ним немой тюремщик, он сам выболтал королю то, что так отчаянно стремился скрыть ото всех: свой позор и унижение, своё бесчестье, которое невозможно смыть ничем! Принц застонал и прикрыл лицо рукой. — Боги! Ты же теперь всё знаешь! — злая безнадёжность охватила Рэма. — Доволен, добросердечный немой? Выпытал у генэша всё, что хотел? — Я и без твоих слов стал догадываться обо всём, — теперь голос Аделарда звучал глухо. — После того, как узнал, что в башню пробрался мятежник. Твой шок был слишком сильным для воина, пережившего обычное заточение в башне… Рэмир помертвел: — Остальные тоже… догадываются? — Нет. Лекарь решил, что это я вёл себя с тобой как скотина, а Лигия, Мумуф и Хаммиз грешат на ублюдка Ниата и его игрушку. Пожалуй, ещё только Ионай Фабо подозревает неладное. — Кто такой Ионай Фабо? — одними губами спросил Рэм. — Начальник тайного сыска, но он будет молчать, пока я не прикажу действовать. — Но теперь-то ты, конечно же, расскажешь ему обо всём… и всем остальным…  — Я никому ничего не скажу, до тех пор, пока ты сам не захочешь сделать этого. Не беспокойся. Ты можешь доверять мне. — Доверять? После всего этого? Вы шутите, государь? — В моём притворстве не было злого умысла! — не сдерживая горячность, ответил Аделард. — И я вправе раскрыть свои тайны, но никогда не раскрою твои. Рэм в бессилии отвернулся и закрыл глаза — ещё никогда в жизни его не охватывали настолько противоречивые эмоции. Он должен был испытывать жгучий стыд и бешенство, но почему-то чувства эти были слишком смазаны для настоящих. Возможно, потому, что они не к месту боролись с другими, совсем не достойными гордого принца? Или это его болезненное бесстрастное равнодушие возвращалось обратно таким странным образом? — Мерзость какая! — сам себе прошептал Рэмир, раздраженный собственными метаниями. — Значит, я омерзителен тебе теперь? — как из далека донёсся до Рэма резкий голос короля, который понял его слова по-своему. — Не хочешь меня видеть? Принц ничего не ответил, только угрюмо взглянул на Аделарда. Тот жестко сжал губы, а затем круто развернулся и, порывисто подойдя к двери, резко рванул её на себя. Но та оказалась заперта. На лице короля недоумение сменилось яростным пониманием. — Мумуф, лысое отродье! — взревел он. — Открывай дверь немедленно! С той стороны двери раздалась возня, а затем — вежливый голос толстячка: — Простите, мой государь, но сейчас это никак невозможно… Аделард побагровел и грохнул кулаком по створке с такой силой, что та затрещала, но всё равно не поддалась. — Открывай, висельник! Иначе я прикажу содрать с тебя шкуру живьем! — Ах, повелитель, бестолковый Арсель убежал выполнять поручение и случайно утащил ключ с собой! Голос Мумуфа звучал из-за дверей приглушённо, но даже так в нём слышался неприкрытый страх, и всё же… Или Рэму показалось, или кроме страха в нём действительно проскальзывали странные загадочно фальшивые нотки? Одновременно раздался короткий придушенный писк Арселя. — Простите, повелитель, я не доглядел! Я заслуживаю смерти, но ключа всё равно нет. — Мерзавец! — рыкнул Аделард и вдруг как-то сник, словно в один миг потерял силы, в изнеможении ткнулся лбом в резную створку. — Это ведь ты всё подстроил, лысое чудовище, да? Кто же тебя просил, дуралей… Рука Аделарда скользнула по резной панели, и Рэм совсем некстати зацепился за неё взглядом. Эти руки… Крепкие, теплые, понимающие, которые подхватывали его там в башне, когда сил стоять совсем не оставалось. Зачем-то вспомнилось, как дрожало от напряжения сильное тело Аделарда, даря бесценные мгновения отдыха… Как он укутывал Рэму покрывалом измученные продрогшие ноги… «В этом весь Аделард». Всё, что произошло, с трудом укладывалось в голове, и Рэмир стоял, молча глядя на короля. Он не мог понять свои чувства: хотелось снова ударить монарха за коварный обман, вбить в него понимание своих терзаний, и вместе с тем что-то непонятное, странное рождалось в душе. Что-то отдалённо, совсем немного, но напоминающее понимание и… благодарность? Да нет же! Ему не за что благодарить этого человека! Это неправильно! Аделард сам был виновен в его страданиях. И всё же… Постыдный сумбур в голове заставлял чувствовать себя ничтожным. С этим неправильным королём и всё остальное становилось неправильным. — Открывай, Мумуф, — бесцветно проговорил король. — Мне действительно пора уходить. За дверью послышалась возня, Аделард взялся за витую ручку. — Постой, — Рэмир сказал это раньше, чем сообразил, что делает. — Не уходи. Останься. Король обернулся и внимательно посмотрел на мужа: — Ты действительно этого хочешь? Рэм кивнул. Оторвавшись от двери, Аделард подошёл к нему вплотную: — Я действительно не омерзителен тебе больше? Рэм только горько усмехнулся: — И никогда не был. Я говорил о себе. Мне кажется, что это тебе должно быть противно находиться рядом со мной. После того, что со мной сделали… Жалеешь, что узнал обо всём? — Я сожалею только о том, что не могу лично убить тварь, которая посмела тебя коснуться! Мальчик мой, мой измученный бесценный мальчик, — шершавая ладонь нежно коснулась щеки Рэмира. Рэм вначале бездумно прижался к ней, в убогом стремлении вновь найти хоть какую-то поддержку и успокоение, но вдруг, запоздало спохватившись, отпрянул, а затем взял короля за запястье. — Что с твоими руками? — с блёклой укоризной поинтересовался он, разглядывая покрытые грубой растрескавшейся коркой ладони. Аделард небрежно пожал плечами. — Это клей… — Он криво усмехнулся. — Мне пришлось всё время носить при дворе перчатки, а потом несколько дней отмачивать руки в каком-то отваре. Рэмир посмотрел в глаза короля, которые теперь, оттенённые вновь вспыхнувшим алым румянцем, казались ослепительно зелёными. — Почему же ты всё-таки решил делать всё сам? — Неужели не понятно? Неужели даже не догадываешься, что я чувствую к тебе, Рэм? Слова прозвучали негромко, но всё равно оглушили. О каких чувствах говорит король? Откуда им взяться? — Ты снова говоришь чушь. Тебе просто кажется это. Привычка обладателя, не больше. Я ведь всего лишь игрушка для тебя. Заложник, оправданный политическим браком, и только. Какие у тебя могут быть чувства ко мне? — Настоящие, Рэм. Те, что сжигают изнутри, от которых становишься одновременно и самым счастливым и самым несчастным человеком на свете. Когда боишься обезуметь от мысли, что можешь потерять любимого, и одновременно готов сойти с ума от счастья, что этот любимый рядом! Любить тебя больно, Рэм, но это лучшее, что когда-либо могли подарить мне боги. Рэмир неотрывно смотрел на короля и не знал, что сказать, как ответить на это неожиданное признание. Оно было слишком немыслимым и бредовым. — Я знаю, ты не любишь меня, — продолжил Аделард. — Но, возможно, та привычка, о которой ты говорил сейчас, сможет когда-нибудь пробудить в тебе хоть малую толику чувства. Рэмир измождённо прикрыл глаза. Сегодняшний день путал в его душе мысли и суждения, словно неумелый маляр бездумно смешивал краски, не представляя, каким цветом обернётся в итоге полученный колер. Он чувствовал себя измотанным… И вдруг с какой-то совершенно ясной отчетливостью понял, что изматывает-то себя он сам! Он готов был признать Аделарда ублюдочным королём, но никак не благородным человеком со страстями и душевной мукой, как у любого другого. С чувствами, о которых он никогда не задумывался. Рэм обессиленно опустился на кровать и тяжело вздохнул. — Знаешь, у меня сегодня почему-то совсем не осталось сил, — устало проговорил он, затем поднял на Аделарда утомлённый взгляд и добавил: — Вели Мумуфу принести отвар. Будем отмачивать твои руки. Не гоже королю постоянно носить перчатки, тем более в такую жару.