Младший принц

Простые дружеские застолья с друзьями и товарищами по академии Рэмир всегда предпочитал королевским обедам и ужинам. Элард, Фелим и Марк постоянно находились рядом и с готовностью откликались на его внезапные предложения посидеть вместе. А вот семейных трапез Рэм никогда не любил. Каким бы искусным ни было мастерство поваров, холодная, чопорная атмосфера за королевским столом совсем не способствовала его аппетиту. Эти бездушные показательно-родственные церемонии Рэм воспринимал исключительно как способ приема пищи, терпел их как непременную повинность младшего принца. Повинность, привычную с детства, от которой, впрочем, при малейшей возможности он пытался отвертеться. Разумеется, под благовидным предлогом, когда позволял протокол. И вот теперь Рэм вдруг поймал себя на мысли, что с удовольствием проводит время за столом в компании Кирианской королевской четы. Странно, но именно здесь, в чужой стране, где его положение было унизительно и бесправно, он совершенно не чувствовал ни между супругами, ни по отношению к себе тех ледяных стен отчужденности, что набили оскомину на Родине. Даже при соблюдении должных правил королевского этикета и кирианских традиций, всё было по-семейному спокойно и просто. Ну, во всяком случае настолько, насколько это могло быть допустимо у монарха. Никакого гнетущего официоза. И разговоры не напоминали светские беседы, а больше походили на обычную болтовню мужа с женой, которые принц наблюдал на постоялых дворах в походе на Вильген. Аделард любил обедать в саду на супружеской половине, и Рэм обычно тоже не имел ничего против неторопливого времяпрепровождения за столом на свежем воздухе. Птаха Лигия полностью оправилась от недомогания и теперь снова мило заботилась о Рэмире и короле. Но сегодня, в ожидании решения Аделарда, Рэмиру обед казался просто бесконечным. Будь на его месте кто-то другой, он бы уже давно раздраженно изъёрзал на стуле от нетерпения, но вышколенный королевским воспитанием принц Геллах позволил себе лишь недопустимо часто поглаживать кончиками пальцев столовый прибор. Присутствие Лигии ограничивало темы для бесед — вести серьезные разговоры при женщине считалось дурным тоном. Но едва юная королева удалилась в свои покои, Рэм не выдержал: — Так какое решение ты принял? Расположившись на удобном диване в комнате Рэма, Аделард изучал какую-то бумагу и молчал. Желая скрыть нетерпение, Рэм безразлично подошел к своей желтой пернатой «сокамернице». Клетка канарейки уже давно вернулась на своё прежнее место, и неугомонная певунья снова радовала Рэма по утрам своим оглушительными трелями. Сдержав нетерпеливый вздох, принц сыпанул в кормушку зерна и привычно скомандовал: — Птичке — кушать! Упрямый комок перьев не сдвинулся с места, лишь повернул голову и взглянул на хозяина черным глазом-бусиной. — Вот же бестолковая тварь! — с досадой проворчал себе под нос Рэм. За спиной раздался приглушенный смех. — Не поддается муштре? Застигнутый врасплох Рэмир недовольно дернул плечом: — Она просто сытая… Аделард весело хмыкнул: — Это не оправдание для подчиненного. Одарив канарейку мстительным взглядом, Рэмир обернулся и, прямо посмотрев в зелёные глаза короля, по-деловому поинтересовался: — Вы уклоняетесь от ответа, государь? Аделард аккуратно свернул листок и отложил его в сторону. — Мне не нравится твое предложение, — он поднял глаза на Рэма и слегка улыбнулся. — Но ты так загорелся этой идеей… Не думаю, что откровенно пустой план вызвал бы у тебя подобный энтузиазм. Насколько я знаю, ты всегда умел просчитывать стратегии. Так что… я, пожалуй, соглашусь. Теперь осталось решить, под каким благовидным предлогом опять отправить тебя в заточение. — Не вижу в этом проблемы, — рассмеялся Рэм. — Всем известно, что я герлансиец, не знающий местных обычаев. Непослушный строптивый генэш, как сказал ваш дражайший господин Фабо. Так что сделать очередную глупость вашему супругу не составит труда. Меня всегда есть за что наказать. — Нет, так не годится! — серьёзно ответил король. — Что не годится? — непонимающе переспросил Рэм. Аделард слегка нахмурился. Указав Рэму на место рядом с собой, он дождался, когда тот сядет, и лишь потом ответил: — Незачем выставлять тебя, сына короля Герлансии, перед моими подданными глупцом. Это я могу в их глазах выглядеть жестоким самодуром. Ничего необычного — они ещё помнят мои кровавые деяния. И неожиданная жесткость к нерадивому генэшу их не удивит. Но даже при этом всё должно выглядеть очень правдоподобно. Рэмир помрачнел: — Клемента выпороли за то, что он побывал в караулке. Я тоже был с ним. Вот тебе и повод. Аделард качнул головой и криво ухмыльнулся: — Рэм, мальчик, о том, что мой генэш слонялся по дворцу в неподобающих местах, я узнал в тот же день. Ты даже в свои покои к тому времени вернуться не успел. Так что наказывать тебя за это спустя столько времени просто глупо. Рэм поджал губы и холодно произнёс: — Эххе Иклима не посчитала это глупостью. Аделард внимательно посмотрел на мужа, вздохнул, а затем приобнял его за плечи: — Ты переживаешь за Клемента? — Разве это странно? Клемент был офицером, пользовался уважением. Но стоило ему надеть унну, как он тут же превратился в невольника, над которым может измываться кто угодно. Это отвратительно. — Да, Клемента не растили как генэша, но древние традиции Кирии ему хорошо известны с самого детства. Он знал, на что шел. Это поступок. Глупый, но поступок. Рэмир с отвращением поморщился: — У вас извращенные нравы! Даже представить не могу, каково расти ребенку, которого без его согласия родные назначили бессловесной игрушкой. Аделард пожал плечами: — Воспитанные генэшами мальчики воспринимают свою судьбу как должное, а многие даже как привилегию. Содержать генэша всегда было престижно, но не обязательно. Это довольно затратное дело. Девушек выдают замуж, и родственники спокойны за их судьбу. А те, у которых мальчики… Некоторые родители с большой надеждой готовят своих детей в младшие мужья зажиточным мужчинам. За генэша можно потребовать крупный выкуп. Деньгами, товаром или услугой. Кроме того, в богатой семье их сыновья определенно будут жить в достатке. Если же берет себе генэша простой человек — крестьянин или ремесленник, что тоже нередко, то, по большей части, принимает его в семью не только в качестве младшего мужа, но и использует как бесплатную рабочую силу. Это выгодно обоим. Однако… — Аделард вдруг замолчал и устало протер глаза. — Однако жизнь генэша может стать и настоящим адом. Древние традиции в Кирии до сих пор слишком сильны. Рэм внимательно посмотрел на Аделарда: — Хаммиз считает, что некоторые из этих традиций нужно ломать. Не все, но некоторые. Самые идиотские. Ты знал об этом? Король усмехнулся: — Это наше общее с ним мнение. — Ты шутишь? — Рэм недоверчиво прищурился. — Некоторые в Кирии считают мои намерения настолько серьезными, что даже организовали заговор, как ты знаешь. К счастью, мы следили за заговорщиками и быстро их схватили. Чуть раньше, чем предполагалось, но позже, чем хотелось бы, — он помрачнел и стиснул зубы. — Позже, чем было нужно. И всё же… Это люди, которые знают, что я планирую сделать, и не согласны с моими намерениями настолько, что решили уничтожить меня. Не ново… — И что же такого ты хочешь изменить, что они так взъелись? Аделард поиграл пальцами с унной на плече Рэма: — Например, кое-что в положении генэшей… Рэмир едва челюсть не потерял от этих слов: — Ты собираешься снять с людей унну? — Снять унну? — брови Аделарда взлетели вверх, и он недоуменно уставился на мужа. — Я говорил не об этом. Такого не примет никто! Даже я не могу представить, чтобы мои супруги показались перед чужими людьми с обнаженными лицами. Это… возмутительно и грязно! Но смягчить законы в отношении генэшей мне кажется делом правильным. Рэм буквально вскинулся от возмущения:  — Так что же ты тянешь? Что тебе мешает просто издать указ и покончить с этим мракобесием раз и навсегда? Ты же король! Аделард невесело усмехнулся, взъерошил волосы мужу, притянул его к себе и замолчал. — Все не так просто, малыш, — после долгой паузы серьезно проговорил он. — Все не так просто. Росчерком пера не изменишь вековых обычаев, не изгонишь их из головы. Одни извлекают из этой традиции огромные прибыли и выгоды, а другие следуют им бескорыстно, просто не мысля себе иного уклада жизни, воспринимая его как единственно возможный, хоть порой и жестокий. Этот уклад въелся в сердце, в кожу Кирии, стал ее сущностью. И, попробовав оторвать его в один момент, вот так, сразу, рискуешь сорвать его вместе с кожей, убив и себя, и саму страну. — Но ты же однажды уже изменил законы. И ничего, твоя Кирия проглотила нежданную кость. — Это другое. Тогда было совершено убийство королевской семьи, и меня поддержали все, кроме сторонников Атта. А сейчас… Даже многие из моих верных соратников не приемлют изменения в положении младших мужей. — Ты, что же, не справишься с противниками? — Справлюсь. Но, к сожалению, они не противники, а мои друзья. Просто именно в этом вопросе мы расходимся во мнении. Увы, большая половина союзников воспринимают положение генэшей как безусловное и нерушимое. И не видят в этом ничего противоестественного. Взять хотя бы Лоренца. Он полностью предан мне и выполняет самые секретные и ответственные поручения, он любит Клемента и действительно добр с ним, но при этом полностью согласен с вековым устоем Кирии. Подавляющее большинство граждан королевства и не мыслит, что возможно жить по-другому. Если вдруг без подготовки насильно заставить людей подчиняться возмутительным и аморальным, по их мнению, реформам, в стране неминуемо воцарится хаос. — Любое неподчинение может остановить топор палача. Аделард стегнул Рэма внимательным взглядом: — Кровь кровью? Любопытное предложение. Я уже однажды опробовал этот способ убеждения. Действенный. Но в нынешнем случае я разорюсь только на вознаграждениях палачам, а в королевстве вряд ли останется после хотя бы половина жителей. Уж очень много голов полетит с плеч и знати, и черни, ибо людей, что считают древние обычаи достоянием королевства, большинство, — Аделард отвел глаза и задумчиво добавил: — А я слишком много задолжал Кирии, когда восходил на трон, и не хочу вновь ввергать королевство в кровавую бойню, — он встряхнулся и снова посмотрел на Рэма. — Однако, получив власть и повзрослев, я пришел к одному очень важному для правителя страны заключению. Можно сказать, нашёл королевскую истину: перед тем, как рубить головы с плеч, хорошо бы изменить мысли в этих головах. А там, глядишь, и палач не потребуется. С этим заключением сложно было не согласиться, но Рэм всё равно недовольно вздохнул: — Долго ждать придётся. А главное, даже с твоими реформами генэши не смогут ходить, как нормальные люди — с открытым лицом. — Это не самая большая трагедия в жизни генэшей, поверь. Мои противники только от послаблений в правилах уже готовы злобой подавиться, а ты мечтаешь снять унну! — Неужели эта паршивая тряпка так и останется на вечные времена? И никто не рискнет её убрать? — Неужели тебя так раздражает этот наряд? — с искренним недоумением спросил король. — Что в ней такого постыдного? — Сам поноси — тогда узнаешь! Король расхохотался: — Честно говоря, я в жизни не думал о смене традиционных одежд кирианцев! Вот они-то как раз действительно никогда никому не мешали, — он снова обнял Рэма за плечи. — Но даже если бы я и согласился с такой блажью, поверь, унну просто так не снимешь. Возможно когда-нибудь так и случится, но не сейчас. В Кирии очень уважают древние традиции. Так что мне и без вопросов унны потребуются колоссальные усилия и долгие годы, чтобы изменить устоявшиеся веками взгляды, но я готов к этому. — А тебе не приходило в голову, что, если снять унну, генэши перестанут восприниматься рабами, и твои реформы пройдут сами собой. — Ну, далась тебе эта унна! — чуть не взвыл Аделард, вскидывая очи к небу и отстраняясь. — А как же женщины?! — Они тоже прекрасно обойдутся без вашей тряпки на лице. Кирианки очень красивые. Мужчины от этого только выиграют. — Что? Чужие мужчины? — взгляд Аделарда опасно потемнел. Рэм понял, что ляпнул лишнего, но не встревожился от этого ни на йоту, наоборот реакция Аделарда его невероятно развеселила. — Что ты молнии заметал? — прищурился принц, стараясь изо всех сил оставаться внешне серьезным. — Вы ещё зубы оскальте, великий государь! Живут же в других странах люди, не скрывая лиц, и ничего, не вымерли! Но Аделард похоже совсем был не склонен шутить и воспринимал слова Рэмира всерьёз. — Женщины и генэши без унны? — он смерил Рэма таким взглядом, словно прикидывал, как тот будет смотреться на улице с открытым лицом и, скривившись, возмущенно рыкнул: — Бред какой! Да даже если бы я и согласился на это безобразие, в мире нет такой силы, которая заставит народ Кирии отказаться от унны добровольно, без крови! Спроси Лигию, что она почувствует, если ее вынудят ходить с обнаженным лицом! Нет, ты определенно не понимаешь истинной ситуации в Кирии! — Ну что я могу сказать, — с напускной серьезностью заявил Рэм, хотя вредные демонята во главе с привычным не менее вредным духом уже вовсю скакали внутри принца, нещадно щекоча и высекая смешливые искорки в глазах. — Будем проводить реформы согласно традициям. Быстро и успешно. — Что ты имеешь в виду? — взгляд короля стал еще более настороженным, и принц понял, что еще мгновение, и его силы воли не хватит удерживать невозмутимое лицо. Но он все же умудрился придать своей физиономии озабоченное выражение и сказал: — У вас ведь в Кирии есть древнее предание, которое все знают и свято в него верят? О духе гор и его возвращении, верно? Значит, нам придется сначала выпустить духа гор, а затем его победить. И тогда генэши и женщины Кирии сами скинут унну, и все будут счастливы. Ну что, пойдём, Ларди, найдём, где он живёт и вытолкаем наружу? Аделард ошарашенно сморгнул, а затем взорвался неудержимым хохотом. Рэмир тоже больше не стал сдерживаться: — Видел бы ты сейчас свое лицо! — Мне достаточно того, что я представил морду духа гор, когда мы заявимся! — едва не плача простонал Аделард. — Он же… он же обалдеет от такой наглости… Нет! Он скорее всего подумает, что мы ненормальные… и решит сбежать от нас… как от психов… И уже через мгновение они оба скрючились на диване, задыхаясь от смеха, изображая в лицах перепуганного горного духа. Был ли повод у них так веселиться? Рэм не задумывался об этом. И только вдоволь отсмеявшись, понял, что, позабыв придворные нормы и правила приличий, совершенно безобразно хохотал в присутствии короля. Более того, он откровенно потешался над владыкой Кирии. Который, впрочем, тоже вел себя сейчас совсем неподобающе монарху. При отце Рэм даже ребенком никогда не мог себе позволить до такой степени забыться. Да, Аделард был неправильным королём. В голове Рэма непрошено выплыл вопрос: а он вообще когда-нибудь так веселился в присутствии отца или Анатоля? Людей, которые были ему семьёй? Странно, но смеяться вместе с Аделардом над одной шуткой, в едином веселье было сейчас почему-то легко и свободно. А к полудню следующего дня Рэмир был уже в башне. *** План Аделарда оказался простым и гениальным. Рэмира вдруг потребовали в покои короля. О том, что монарх с самого утра в дурном расположении духа знал уже весь двор, и те, у кого была возможность, предусмотрительно ускользнули из дворца, отложив все дела на потом. Те же придворные и члены совета, кто по долгу службы обязан был именно сегодня явиться пред ясны очи государя, вели себя тише падающих листьев и вообще пытались быть как можно менее заметными. Бросив на Рэма раздраженный взгляд, Аделард позвал Тая и отругал его за то, что тот до сих пор не научил королевского генэша готовить каффэ. Затем приказал сделать это немедленно, после чего прислать Рэмира к нему с готовым напитком. Почтенные министры, потупившись, ждали, пока его величество изволит завершить внезапно пробудившиеся семейные претензии, и совершенно очевидно сочли за благо, что внимание раздраженного короля хотя бы на миг переключилось на его секретаря и младшего мужа. Притихший Тай быстро увел Рэма в соседнюю комнатушку и стал разжигать огонь в маленькой жаровне на столе. Поставив на нее широкий поддон с песком, он схватил в руки медную чашу с длинной ручкой и, опасливо покосившись на вход, тихо проговорил: — Какая муха сегодня укусила государя? С утра готов всех отправить или в изгнание, или на плаху… У вас что-то нехорошее в опочивальне произошло? Вы ему не угодили? — и, не дождавшись сердитой отповеди возмущенного Рэмира, торопливо продолжил: — Знаете что, давайте, я научу вас готовить каффэ в следующий раз, а сегодня я его приготовлю сам. Если вы вдруг ошибётесь или приготовите не очень вкусно, а в первый раз такое бывает, его величество вас не помилует. Каффэ — очень дорогой напиток. А вы просто смотрите и запоминайте. Тут ничего сложного, но лучше вам сегодня не рисковать. Рэм уже догадался, что происходит, и, отдавая должное добросердечию секретаря, отлично понимал, что гнев короля сегодня будет «страшен» независимо от вкуса каффэ. Он уже предвкушал физиономию владыки Кирии, когда тот почувствует опытную руку, приготовившую напиток, но всё оказалось гораздо проще. Когда Рэмир подавал чашку королю, тот, резко развернулся и как бы случайно выбил её из рук своего генэша, облив и себя, и его коричневой жидкостью. Насмерть перепуганные придворные, охая кинулись отчищать испорченное платье короля, кидая показательно свирепые взгляды на неуклюжего генэша, проявившего столь вопиющее неуважение к государю. Далее последовало изумительно разыгранное представление, когда взбешенный Аделард, едва сдерживая ярость (ах, какой артист пропал во владыке Кирии!), сперва приказал выпороть младшего мужа, затем передумал и по совету как всегда хладнокровного, но тем не менее безгранично возмущенного Хаммиза (еще один комедиант при дворе его величества!), велел немедленно убрать «никчемное существо» с глаз долой, в противном случае грозился семь шкур с него спустить за испорченное платье и пролитый бесценный напиток, чашка которого стоила «месячного дохода хорошего имения». Подчиняясь велению владыки, охрана во главе с «суровым» Хаммизом тут же поволокла Рэма в башню, куда, собственно говоря, тот и планировал попасть. В итоге и члены совета, и находящиеся поблизости вельможи со слугами оказались в курсе произошедшего, не получив ни малейшего повода усомниться в истинности гнева короля. Кое-кто из придворных даже под шумок шустро самоудалился из поля зрения монарха — случайно попасть под горячую руку владыке Кирии желающих было мало. Некоторые сбежали даже из приемной в стремлении переждать бурю вдали от опасности, а заодно и первыми сообщить в столице сплетню дня: что де генэш государя опять провинился и вновь оказался заточен в башню. И будет он там не просто отсиживаться, а по приказу короля заниматься тяжким трудом — разгребать кирпичные завалы, оставшиеся после успешного обнаружения некоего тайного хода заговорщиков. Словом, все прошло более чем успешно. Необходимый слух облетел город в тот же день. Рэмир благополучно оказался в засаде, вместе с Нойсом и Клементом, который по версии «для всех» был посажен под замок в личной комнате Лоренца. Сам же Лоренц также был вынужден под предлогом какой-то жутко заразной болезни, а на самом деле по настоянию всё того же Ионая Фабо, сидеть в своих покоях безвылазно, дабы правда о местонахождении его младшего мужа случайно не выплыла наружу. По словам Хаммиза, факт пребывания Клемента в башне старшего Шинору совсем не порадовал. Однако, будучи уверенным в боевой подготовке своего генэша и понимая, что в помощь тому будет проверенный на деле Нойс, Лоренц скрепя сердце всё же согласился на королевскую авантюру. К тому же в те пять дней, что должно было продлиться заточение Рэма (на больший срок оставлять мужа в башне Аделард категорически отказался), Лоренц мог честно отдыхать, что для личного порученца короля, постоянно мотающегося по всей стране и в соседние государства, было настоящим подарком. А вынужденная изоляция от любящей, но властной матери эххе Иклимы и деятельной родни, соскучившейся по всеобщему любимцу Лоренцу, воспринималось им скорее привилегией, чем наказанием. Больше всего было жаль Мумуфа и Лигию, которых не поставили в известность о происходящем. Увы, но в этом был смысл — на супружеской половине служило достаточно челяди и неосторожное слово любого могло свести на нет всю затею. Милая Лигия слёзно умоляла короля сжалиться и смирить свой гнев. А несчастный толстячок скорее всего выдрал бы у себя все волосы на голове от отчаяния, если бы они у него там ещё росли. Лигию в башню не пустили, а вот Мумуф, «умаслив короля», пробрался-таки наверх, таща на себе огромный пук одеял и подушек, дабы хоть как-то смягчить «столь жестокое и несправедливое наказание». Затем, пыхтя и отдуваясь, притащил еще какие-то пожитки и вкусную еду, чтобы скрасить заточение своего бедного принца. При его полноте это был настоящий подвиг преданности и добросердечия. Правда, даже в горе лысый пройдоха не преминул посетовать, что, если бы принц не упрямился и порадовал бы мужа, чем положено в опочивальне, тот несомненно бы так не злился и простил бы Рэмиру все его оплошности. В ответ на почти звериный рык Рэма, Мумуф только отмахнулся, посоветовав не столько заниматься разбором завалов, сколько заняться изучением картинок и поучений из приснопамятной развратной книженции, которую, кстати, и притащил принцу «скоротать время». Сердиться на Мумуфа, как оказалось, Рэмир не мог. Он и сейчас бы пропустил его нравоучения мимо ушей, если бы по уходу толстячка Клемент не высунулся из своего убежища и не поинтересовался, что имел в виду Мумуф, когда сказал, что Рэм упрямится в опочивальне? Затем Клемент стащил книжку и стал давать такие комментарии по её содержанию и иллюстрациям, что Нойсу тоже пришлось высунуться из своего укрытия и грозно шикнуть, чтобы молодые генэши вели себя потише и не распугали ненароком своим смехом крадущихся по тайному ходу заговорщиков. Пожилой стражник, конечно, был прав, и пристыженный Рэм с досадой умолк: он, воин, командир, хоть и в унне, сейчас практически стоял на посту, а вел себя совершенно безобразно! Как мальчишка! Но рядом со смешливым Клементом сохранять серьёзность было очень сложно. В ответ на слова стража, молодой кирианец с невозмутимой мордой сунул Нойсу под нос раскрытую книгу и шепнул что-то такое, от чего старый воин покраснел до корней волос и, сердито выругавшись, юркнул обратно за массивные плиты. Однако, едва он скрылся из виду, как до Рэма с Клементом донесся приглушенный хриплый смех. Одним словом, поводов скучать в засаде у Рэмира определенно не намечалось. Первый день прошел спокойно, а вот на второй у Рэма вдруг вновь появилось то самое чувство опасности. Необъяснимое, непонятное, знакомое с детства и никогда не подводившее его.