ТАМ, ЗА ГОРЕЧЬЮ ПОЛЫНИ

Если вчерашний день можно было назвать сложным, то сегодня все словно с ума посходили. Во дворце стояла страшная суета, которая всегда предшествует любому торжественному событию. А что может быть важнее свадьбы принца? Наверное, лишь бракосочетание наследника престола или коронация. Наследник, кстати говоря, на данный момент в столице отсутствовал, находясь в длительной поездке: будущий правитель проводил смотр королевской армии и как раз сейчас объезжал восточную границу страны. Он при всем желании не смог бы успеть на столь важное событие для королевства в целом и семьи в частности, ведь все произошло неожиданно и быстро. Во дворце присутствовали лишь его маленький сын и супруга, которая и будет представлять наследника престола на торжестве. Но все эти официальные заморочки мало интересовали Шеду, гораздо сильнее его беспокоила безопасность его жениха. Согласно человеческой традиции, будущие супруги в день, предшествующий свадьбе, не должны были видеться, и, чтобы соблюсти это правило, принцу пришлось переселиться в другое крыло дворца, в отдельные покои, которые были тщательно осмотрены самим императором. Во избежание каких-либо «несчастных случаев» он отправил всех своих воинов и магов в апартаменты Равиайлена, оставив рядом с собой лишь Таша, который, кстати, не сидел спокойно рядом со своим правителем, а тенью скользил по дворцу, разведывая обстановку и докладывая императору обо всем увиденном, услышанном и «прочитанном». К Равиайлену были допущены только слуги, которые должны были помогать ему готовиться к свадьбе, и перед тем как допустить их в покои принца, слуг тщательно осмотрели, а Таш просканировал их мысли, ничего подозрительного не обнаружив. После этого никого из апартаментов не выпускали. Шеду очень не нравился этот обычай людей, но раз он решил соблюсти все правила, то деваться ему было некуда. Самому императору готовиться было особо не нужно: праздничную одежду, которая, опять же, соответствовала традициям людей, ему предоставили, а больше ничего и не надо было. На торжестве супруги обменивались фамильными кольцами, и императорский перстень, украшавший палец Шеду, Равиайлену подойдет, пусть и будет великоват — дома можно будет заказать по размеру. Этот обычай — единственный, что совпадал у разных рас, причем в империи он был совсем не обязательным, скорее условным. Основным же считался ритуал обмена кровью: укус в шею символизировал обоюдное доверие, а глоток крови позволял организмам супругов настроиться друг на друга, чтобы зачать будущее потомство. В однополых браках такой обмен кровью, как и кольцами, носил символическое значение. Свадьбы у людей проводились на закате, в храме бога верности и семьи, что символизировало окончание одинокой жизни брачующихся, после чего следовала брачная ночь, а на утро — праздник, посвященный рождению новой семьи и длящийся несколько дней. Хвала богам, хоть никакого подтверждения состоявшегося брака, вроде грязных простыней или показаний свидетелей, не требовалось, и чем там ночью занимались новобрачные — мало кого волновало. Окружающая нервозность все-таки подействовала на Шиоссашеду, и, когда подошло время отправляться в храм, император находился на взводе. От вида украшенной нежно-зелеными лентами и белыми цветами кареты, в которую ему пришлось сесть, у Шеду заныли зубы. Он уже не раз жалел о своем желании следовать правилам, но послать их псу под хвост не позволяло благоразумие. Рядом с ним умостился Таш, такой же разряженный в пух и прах, как и сам император. Человеческая одежда казалась неудобной и раздражала своей вычурностью: зеленые панталоны ниже колен переходили в кипенно-белые чулки из тончайшего шелка, а такая же белая сорочка была украшена светло-зеленой вышивкой и мелкими изумрудами. Зеленый же камзол с жестким воротником давил своей тяжестью на плечи, потому как, казалось, не из ткани был сшит, а сплетен из драгоценных камней. Черные лакированные туфли с изумрудными пряжками ощущались на ногах колодами. В сложную прическу, которую украшал императорский венец, также пришлось воткнуть множество мелких шпилек и заколок с изумрудами и жемчугом. Хорошо, хоть погода порадовала прохладой, иначе Шеду задохнулся бы в этих многочисленных тряпках, увешанных драгоценностями, как елка иглами, да еще сидя в закрытой коробке на колесах. Карета тронулась и медленно поехала в сторону храма. За ней, верхом на лошадях, последовало сопровождение из королевских гвардейцев, далее в похожей карете ехал принц Равиайлен, за ним — отряд Шиоссашеду, потом — карета с королевским семейством, и замыкали кавалькаду придворные. На улицах толпился народ, встречая кортеж приветственными криками и цветами, которые люди бросали прям под копыта лошадей. Храм был просто огромным, занимал большую территорию и возвышался над городом, как коршун над цыпленком. Выше него был только королевский дворец. Храм находился недалеко от дворца, так что пытка звуками, запахами и множеством различных чужих эмоций закончилась довольно быстро. Император вышел из кареты и ступил на белую ковровую дорожку, уходящую ко входу в храм. По обеим сторонам от нее, встречая будущих супругов, стояли жрецы бога верности и семьи, одетые в светло-зеленые балахоны, перехваченные белым поясом. Насколько помнил Шеду, эти цвета символизировали у людей весну: пробуждение природы после зимней спячки и зарождение новой жизни. Когда же император вошел в храм, то от буйства белого и зеленого у него зарябило в глазах. Шеду ничего не имел против этих цветов, зеленый ему даже нравился, но сейчас он уже начинал их тихо ненавидеть. Два жреца провели императора через несколько небольших залов храма и остановились лишь тогда, когда оказались в небольшой комнатке, отличавшейся скудностью обстановки и аскетизмом. Это явно был какой-то перевалочный пункт, что-то вроде комнаты ожидания, что подтвердилось, когда спустя буквально десять минут жрецы и Шеду покинули ее и, через пару очередных залов, оказались на пороге огромного помещения, забитого народом. Этот зал, опять же, был украшен белыми цветами и лентами всеми оттенками зеленого. Напротив входа находился высокий алтарь, покрытый зеленым сукном, на котором расположилось несколько толстых свечей из белого воска, чаша, какой-то маленький веник и массивный талмуд. В цветные мозаичные окна едва пробивался свет закатного солнца, но тьму в зале разгоняли огни свечей, вставленных в пять огромных люстр из опалов. Стоял удушающий запах цветов, воска, храмовых благовоний и духов гостей. За алтарем возвышался главный жрец храма, старый и худой, скрюченный временем, как вопросительный знак. По обе стороны от него, на полшага позади, расположилась пара помощников, держащих серебряные блюда, накрытые белым сукном. Еще дальше в два яруса растянулся хор служителей храма. Едва Шеду перешагнул порог этой залы, как хор слитно запел, затянув какую-то заунывную, но явно хвалебную песнь, и голоса зловещим эхом отразились от высоких расписных сводов. Головы придворных, как по команде, повернулись в сторону императора, и он, сопровождаемый осторожными оценивающими взглядами, шепотками и хихиканьем, медленно двинулся по ковровой дорожке, такой же белой, как и снаружи. По обе стороны от него торжественно вышагивали жрецы, а позади – Таш. Когда процессия достигла алтаря, главный жрец подслеповато прищурился и сделал знак императору встать немного правее. Таш занял место чуть позади своего повелителя. Хор продолжал завывать, а Шеду охватило беспокойство и какое-то странное предчувствие. Беспокойство постепенно перерастало в злость, потому что время шло, а Равиайлен все не появлялся. Наконец, спустя почти вечность, массивные двери вновь отворились и на пороге появился король, держащий под руку принца. Стоило императору увидеть жениха, как тихая злость мгновенно трансформировалась в слепую ярость, и она волной окатила Шеду, заставив удлиниться и без того заметные клыки. — Почему ты не сказал мне? — тихо прошипел он сквозь зубы, но Таш его услышал. — Я не знал, прости, — так же тихо ответил он. — Король и советник не попадались мне на глаза, а в головах слуг были лишь впечатления от предстоящего торжества, мысли о еде, тряпках и прочая чушь. — Как предусмотрительно со стороны Его Величества, — процедил император. — Что будем делать? — Вступать в брак, — с веселой злостью отозвался Шиоссашеду. За время этого короткого разговора король и принц прошли уже половину пути до алтаря. Симонион лучился самодовольством, а вот лицо своего жениха Шеду рассмотреть не мог, поскольку оно было скрыто тенью от глубокого капюшона. Принц был бос и одет в длинный балахон до пола, похожий на жреческий, и это единственное, что имелось у него из одежды. Никаких украшений или королевских регалий не наблюдалось. Все это означало лишь одно: король отдавал своего сына в младшие супруги. Практика неравных браков, особенно однополых, существовала повсеместно, только вот в империи от нее давно отказались, чему немало поспособствовала императрица, мать Шеду, и рождение наследника мужского пола. Младшие супруги не имели абсолютно никаких прав, их можно было назвать рабами, что не было бы ошибкой. Они поступали в полное распоряжение своих старших, как имущество. Такие браки заключались, например, при слиянии семей или чтобы улучшить положение в обществе одного из родов. Что там потом происходило с младшим — мало кого заботило. Не было никаких законов, регулирующих взаимоотношения в неравных браках, так что жаловаться на несправедливость младшему было некуда и некому. Даже за убийство супруга старшему ничего не грозило, поскольку каждый вправе распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению, например, уничтожить. Так что сейчас король фактически отдавал своего сына в рабство. Шеду длинно выдохнул сквозь сжатые зубы, желая тем самым снизить накал ярости и не напугать принца, когда король, наконец, подошел и вложил ладонь своего сына в ладонь императора. Пальцы Равиайлена оказались ледяными, и Шеду слегка сжал их, стараясь хоть немного ободрить его, хотя понимал всю тщетность этого. То, что сделал король, напрочь перечеркнуло все попытки наладить отношения и добиться доверия принца. Кроме всего прочего, человеческий правитель нашел еще одну лазейку, как можно избавиться от сына: кого удивит смерть младшего супруга императора Шиоссашеду? Король Симонион, торжествующе улыбнувшись, занял место позади своего сына, встав прямо напротив Таша. Маг что-то прошипел себе под нос, и Шеду почувствовал волну презрения и негодования, пришедшую от него. Хор прекратил пение, и наступила тишина. Пребывая в плену злости и чужих негативных эмоций, разбавляемых жалостью и прочей похожей дребеденью, Шиоссашеду практически не слышал того, что там бубнил уткнувшийся в талмуд главный жрец. Он пришел в себя лишь тогда, когда перед ними оказался один из помощников жреца, который сунул под нос императора серебряное блюдо, сдернув покрывающее его сукно. Шеду абсолютно не удивился тому, что увидел: золотое фамильное кольцо королевской династии явно предназначалось старшему супругу, а вот тонкий серебряный ошейник с выгравированным на нем изображением дюн и парящего над ними орла — символами империи — должен был украсить шею младшего. Похоже, человеческий правитель питал скрытую слабость к ошейникам и при каждом удобном случае старался нацепить этот аксессуар на своего младшего сына. Под продолжающийся бубнеж главного жреца принц Равиайлен взял кольцо с подноса и надел его на указательный палец левой руки императора. Шиоссашеду в свою очередь протянул руку и скинул закрывающий лицо принца капюшон, чтобы встретиться с абсолютно пустым взглядом светлых глаз, словно подернутых тонкой корочкой льда. Не обращая внимания на поднос, Шеду снял со своего пальца императорский перстень и надел его Равиайлену. Тот застыл, как соляной столб, неверяще уставившись на теперь уже свое кольцо, а без того бледное лицо принца побелело, словно известняк. Место первого помощника жреца тут же занял второй, протягивая поднос с серебряной чашей. Шеду взял ее, вспорол длинным когтем свое запястье, и в чашу тонкой струйкой побежала кровь. Жрец протянул императору тонкий холст, чтобы закрыть рану, но Шеду в этом не нуждался: порез за считанные мгновения зарубцевался сам. Затем император взял руку принца и быстро полоснул когтем по тонкой белой коже. Когда кровь в чаше смешалась, Шеду перетянул запястье Равиайлена холстом, затем пригубил чашу и сделал глоток, а после протянул ее принцу. Тот глотнул, по-прежнему пребывая в оцепенении и явно не понимая, что он пьет. Главный жрец на мгновение сбился, а потом наконец-то закончил свою утомительную речь: — Объявляю вас… равными супругами. Да пребудет с вами благословение бога верности, - и, окунув веник в стоящую перед ним чашу, взмахнул им, обрызгав новобрачных каплями какой-то душно пахнущей жидкости. Шеду отвернулся от алтаря, взял ладонь супруга и поднял вверх их сцепленные вместе руки. Хор вновь завыл что-то торжественное и кого-то прославляющее, отовсюду посыпались поздравления, а император спиной ощущал ненависть человеческого правителя. Но Шеду было на это наплевать, ведь гораздо важнее для него оказалась та волна робкой благодарности и надежды, что плеснулась к нему от его человеческого супруга.