ТАМ, ЗА ГОРЕЧЬЮ ПОЛЫНИ

Легкую открытую коляску, увозившую новобрачных во дворец, сопровождали приветственные крики, поздравления и шлейф разнообразных эмоций, в большинстве своем не особо приятных. Люди любили младшего принца, потому радовались его выздоровлению, но в то же время и жалели его: стать мужем самого императора Шиоссашеду — не такой судьбы желал своему любимцу народ. И в эту канву радости и жалости замысловатой вышивкой вплетались нити досады, ненависти и страха, и относились они, конечно же, к самому Шеду. Все это не улучшало настроения императора: и без того от очередной выходки короля бурлило в сердце глухое раздражение. И было не важно, что все удалось исправить, потому как от вида Равиайлена, съежившегося рядом, кутавшегося в свой просторный балахон и зябко поджимающего босые ступни, поднимала свою голову успокоившаяся было ярость. Шеду снял надоевший камзол и набросил на плечи супруга, чтобы хоть немного укрыть его от вечерней прохлады; обнял человека и прижал к себе, стараясь поделиться с ним теплом своего тела. Равиайлен практически не реагировал, по-прежнему пребывая в шоковом состоянии от всего произошедшего. Кроме того, толика крови императора, что теперь текла по венам принца, погрузила его в состояние легкой сонливости, давая организму возможность спокойно настроиться на супруга, пусть это и не имело практического значения. Император же, наоборот, чувствовал себя так, словно выпил бокал шампанского: кровь мага жизни веселыми искрящимися пузырьками бурлила в его венах. Когда коляска добралась, наконец, до места, Равиайлен крепко спал, и даже шум и суета, царившие в ярко освещенном дворце, не могли разбудить его. Император донес супруга до своих покоев и уложил в кровать, укрыл одеялом и оставил его под присмотром своих лекарей. Дворец всю ночь гудел, как растревоженный улей, но Шеду не спал по другим причинам: он отдавал последние распоряжения перед отъездом. Его воины бдительно охраняли вход в императорское крыло, разворачивая прочь заблудившихся в своем подпитии людей, что уже вовсю праздновали бракосочетание младшего принца. В покои Шеду допускались лишь слуги, что должны были помочь Равиайлену собраться в дорогу. Было решено взять минимум вещей: человеческая одежда мало подходила для жизни в империи, а брать большой запас продуктов не имело смысла: их можно было купить в любой деревне или таверне. Император заснул лишь под утро, отпустив магов отдохнуть и устроившись в глубоком кресле рядом с кроватью супруга, да и проспал от силы пару часов, будучи разбуженным эмоциями Равиайлена. Страх, неуверенность, растерянность и благодарность хаотичной волной ударили по Шеду, заставив резко открыть глаза, чтобы увидеть лежащего в кровати супруга, удивленно и недоверчиво рассматривающего массивный императорский перстень, украшавший его палец. Даже если бы император и не умел считывать эмоции, ему бы не составило никакого труда догадаться, о чем сейчас думал Равиайлен — все мысли человека ясно отпечатывались на лице. Он словно не мог поверить в реальность происходящего, хотя и неудивительно: в последнее время граница между сном и явью стала для принца столь призрачной. — Как ты? — задал Шеду ставший в последнее время привычный вопрос. Равиайлен вздрогнул от неожиданности и испуганно посмотрел на императора. — Сам удивлен, но я чувствую себя прекрасно, от чего уже успел отвыкнуть, — вздохнул он, слегка успокоившись. — Ты не будешь против, если мы поедем верхом? Мне хотелось бы поскорее покинуть королевство людей, а передвижение в карете затруднит и замедлит нас. — Я не против, — покачал головой Равиайлен и добавил в приступе неожиданной откровенности: — Ты знаешь, если не считать охоту, я никогда не покидал столицу и даже не знаю, что за жизнь там, за городскими воротами, — и смутился, устыдившись своей «дремучести». — Это странно, но не твоя вина, что твой отец не пожелал ознакомить тебя со страной, в которой ты живешь, точнее жил. Успеешь насмотреться, пока будем добираться до границы, правда, я не уверен, что тебе многое понравится. — Почему? — Столица — это еще не все королевство, далеко не все, и жизнь в глубинке разительно отличается от той, к которой ты привык. — Когда мы выезжаем? — спросил заметно помрачневший Равиайлен. — Как только ты будешь готов, хотя мы можем отложить наш отъезд, если ты хочешь присоединиться к празднику. — Нет, я не хочу, — принц еще сильнее помрачнел. — А отец… то есть Его Величество… — и замолчал. — Что? — Он не… он спрашивал обо мне? Шеду молчал, не зная, как смягчить ответ. Король Симонион всю ночь заливал свое окончательное поражение, закрывшись в кабинете вдвоем с советником, и сейчас спал беспробудным сном все там же, в кабинете. Об этом императору поведал Таш как раз перед тем, как Шеду сам отправился спать. Но Равиайлен и так все понял. — Ясно… — вздохнул он. — Что ж, не будем терять время. — Одежду тебе принесут, — Шеду встал, — может, ты что-то хочешь взять с собой? Я распоряжусь. — Нет, ничего не надо, - и, немного подумав, добавил: — Если только оружие. — Конечно. Тогда я оставлю тебя, подожду в гостиной. Шиоссашеду направился к двери, не желая смущать супруга своим присутствием, но у самого порога его догнали тихие слова, заставившие на миг замереть: — Шеду, спасибо. Даже идиоту было бы понятно, что Равиайлен благодарил не за проявленную вежливость, а император был далеко не идиот. От этих простых слов, сказанных едва слышным голосом, мягкое тепло разлилось в груди Шеду, такое забытое, приятное, совсем как в детстве, и это ощущение заставило улыбнуться и так же тихо ответить: — И тебе спасибо. Заспанное солнце едва разлепило глаза и, потягиваясь, неохотно вползало на небо, когда императорская чета в сопровождении вооруженного отряда покидала стены сонного дворца. Прощаться ни с кем не пришлось, поскольку король Симонион, как и его придворные, в столь ранний час пребывал в бессознательном состоянии после активных ночных возлияний. Только огорчения это не вызвало ни у Шеду, ни тем более у Равиайлена. Конский топот разносился эхом по пустынным столичным улочкам. Копыта беспощадно сминали увядшие букеты белых цветов, кое-где валявшихся на камнях мостовой, оставляя позади лишь жалкие кляксы. Честной люд еще спал, а работники ночных профессий уже расползлись по щелям и норам. Лишь редкие прохожие провожали удивленными взглядами скрытые темными плащами фигуры всадников. Увесистый кошель прибавил прыти сонным стражникам, заставив их быстро распахнуть ворота. И так же быстро захлопнуть за спиной последнего из отряда. Этот звук эхом отозвался в душе бывшего младшего принца, заставил сжаться сердце: словно с громким, надрывным скрипом захлопнулась дверь в его прошлую жизнь. Впереди ждала неизвестность. Столица осталась далеко позади, путь пролегал к границе, и, чем дальше они удалялись, тем больше убеждался Равиайлен в правоте императора, видя перед собой следы вопиющего упадка. Казалось, он попал в какой-то другой мир, странное зазеркалье, где все перевернуто с ног на голову: место роскошных особняков заняли полуразвалившиеся лачуги, богатые одежды сменились жалкими обносками, а сытые и благостные лица — изможденными и осунувшимися. Хоть весна уже вовсю буйствовала в землях людей, но стоило оставить столицу за спиной, как камень мостовой сменился расхлябанной колеей, а местами дорога отсутствовала вообще, оставив от себя лишь направление. Все вокруг кричало о нищете людей. Равнодушные, словно остекленевшие, или озлобленные взгляды жгли спину Равиайлена, стоило отряду проехать очередную деревню. Было холодно, но не от весенней погоды, а от того яркого контраста, что предстал перед глазами. Принц не помнил своего заключения, не помнил, в каких условиях ему пришлось находиться, а потому все, что он видел сейчас, походило на кошмар, страшнее которого быть не может. И ему было невообразимо стыдно за свои страхи перед собственным будущим, они казались ему такими ничтожными в сравнении с той жизнью, которой жил простой народ. В пути проводили целый день, делая небольшие остановки, чтобы перекусить, а ночевали в придорожных тавернах. Видя подавленное состояние супруга, ощущая его эмоции, Шеду старался не тревожить его разговорами, давая время все обдумать и постепенно свыкнуться с реальностью. Стоило преклонить голову, как Равиайлен моментально засыпал, утомленный дорогой и тяжелыми впечатлениями, и Шеду всю ночь обнимал его, радуясь спокойствию мужа хотя бы во сне. Потому, когда вдали замаячило зеленое море долины, разговор по душам между ними так пока и не состоялся. Последняя ночь прошла в приграничной деревне. Большую часть отряда император отправил вперед, чтобы воины разыскали ящеров. Он видел, как нервничал супруг, чувствовал исходящий от него страх: полынное поле видимой границей проходило через земли людей, и невидимой — через жизнь Равиайлена. Вечерний ветер пах горечью, и ее легкий привкус оседал на кончике языка, тонким налетом покрывал сердце. Земли людей остались позади, скрылись из вида полынное поле и цветущая степь; впереди, куда ни кинь взгляд, застыла в своей обманчивой неподвижности песчаная зыбь. Плотный белый платок надежно укрывал от пустынного ветра, бросающего в лицо горсти песка и пыли. Здесь Шеду пришлось сменить график передвижения, поскольку не привыкший к такой жаре человек плохо переносил дорогу. Теперь отдыхали днем: делали из плащей навес, в тени которого Равиайлен мог хоть немного поспать. Ночью же вновь пускались в путь, когда легкое розовое облако предзакатного тумана сменялось ярким светом луны, а над головой начинал мерцать глубокий черный бархат безоблачного неба, усыпанный бриллиантовым крошевом звезд. Бескрайние просторы пустыни окутывали ощущением мира и покоя… которое оказалось обманчивым. На третий день пути, когда погас закатный румянец неба, а на землю опустилась долгожданная прохлада, непривычная и пугающая тишина сгустилась над стоянкой. Время как будто остановилось, сам воздух словно стал вязким, тягучим. Тревожным. Беспокойно вскинулись меланхоличные ящеры, до того методично объедающие заросли низкорослого кустарника, и замерли, словно пытаясь уловить в липкой тишине хоть какой-нибудь звук. Притих, словно сжался костерок, и даже ветер, казалось, затаился, спрятался за барханом, чтобы осторожно понаблюдать оттуда за захватывающим зрелищем. И оно не заставило себя ждать. — К оружию! Крик Шеду разорвал зловещую тишину одновременно с жутким треском и шелестом. Вокруг углубления, где остановился отряд, вздыбился песок, словно из земли одновременно вырвалось с десяток гейзеров, а когда он опал, перед глазами предстали настоящие чудовища из старых людских легенд — араны. — Песчаные стражи… — побелевшими губами прошептал Равиайлен, пятясь от наступающих со всех сторон двухметровых скорпионов. Только бежать было некуда — пустынные араны окружили место стоянки и теперь медленно сужали кольцо, щелкая огромными клешнями. Хвосты с ядовитым жалом находились в постоянном движении: то скручивались кольцом, то распрямлялись, делая резкий выпад в сторону ощетинившегося мечами отряда. — Прикажи им убраться! — отчаянный крик Равиайлена вызвал у Шеду волну удивления, но отвлекаться на это у него не было времени. — К бою! — раздался короткий приказ императора. И в этот самый миг на песке остался лишь один человек — Равиайлен. По нервам Шеду полоснул ножом безумный ужас супруга, когда император, а затем и его отряд, принял боевую форму: человеческие ноги исчезли, а их место занял длинный змеиный хвост, поднявший человеческий торс высоко над землей; плечи раздались, отчего свободная белая рубаха превратилась в лохмотья; вытянулись и стали мощнее клыки; удлинились и изогнулись черными серпами когти; желтые глаза, перечеркнутые ниткой вертикального зрачка, своим сиянием могли поспорить с восходящей луной. Длинные черные волосы Шеду скрутились в жгуты, разорвали сдерживающую их ленту, а потом превратились во множество мелких извивающихся змеек, с клыков которых мелкими капельками стекал яд. У остального отряда, хвала богам, волосы остались в прежнем состоянии. Свился в кольцо мощный черный хвост, толкнул тело горгона в сторону ближайшего арана. Наги заняли круговую оборону, оставив в центре оцепеневшего от страха человека, и под предводительством своего императора приняли бой.