Face Down

Упади лицом в грязь. «Это не больно», — говорила она. «С меня хватит», — говорила она. Ох, как бы я хотела, чтобы это было правдой. Как бы я хотела поверить в то, что это не больно. Но это еще как больно! Не думаю, что люди осознают, каково это — иметь агрессивного члена семьи. Ежедневные избиения, непроходящие шрамы, неисцеляемые раны. Люди могут сравнивать это с жестокостью на улице. Но это то же самое, что сравнить ограбление в банке и прыжки через скакалку. Они говорят: «О, я знаю, что ты чувствуешь». Но это не так. Люди не понимают, как это травмирует психику, как тяжело все это морально перенести. Они не понимают, каково это — наблюдать за тем, как твой любимый человек превращается в монстра. Человек, который девять месяцев носил тебя в своем теле. Человек, который растил тебя семнадцать лет перед тем, как измениться на твоих глазах. Смотреть, как он каждый день кричит от боли, запивая свои проблемы. Прятать его гнев от его собственных детей. Женщина, которую я любила больше всех на свете, — моя мать. Но это уже не моя мама. Это незнакомка, которая живет в ее теле. Есть и другая вещь, которую люди не осознают. Когда кто-то упоминает агрессивного члена семьи, они сразу представляют мужскую фигуру. Это всегда либо отец, либо брат, муж, парень, сын. Но ведь женщина тоже может быть жестокой. Они так же способны причинять боль любимым. Май 27, 2014. Следующий день после моего девятнадцатого Дня рождения. Уже два года прошло после того, как у папы диагностировали рак. Еще день — и будет два года, как у мамы алкогольная зависимость. И только пять месяцев назад ушел отец. И только четыре месяца назад мать стала жестокой. Упади лицом в грязь, с меня хватит. Мама напилась так сильно, как не пила еще никогда. Этого было достаточно, чтобы оказаться в больнице. Из своей комнаты я могла слышать крики вперемешку со звуками битого стекла. Ее пьяные шаги эхом отдавались на лестнице, звуки отдаленно доходили до спален. Один шаг мимо — и она кувырком летит с лестницы. Я выскочила из комнаты и увидела ее, растянутую на полу у подножия ступенек. Она была либо мертва, либо в пьяном обмороке. И, если честно, мне было все равно, какой из этих вариантов верный. Я рылась в шкафу, собирая всю пыль, чтобы найти большую сумку. Я засунула в нее свою одежду и предметы первой необходимости — все, что смогла найти в комнате и ванной. Зубная щетка, зубная паста, шампунь — предметы такого рода. Заполнив половину места в сумке, я начала складывать вещи близнецов. — Что ты делаешь, Скай? — Мы собираемся к папочке? Я обернулась. — Боюсь, что нет. Папочка ушел в особое место, куда можно только взрослым. Он был недостаточно взрослым, чтобы уходить, но он был таким особенным, что ангелы забрали его раньше. Мы еще нескоро увидим его, малыш, — сказала я, фальшиво улыбаясь. Вещи собраны. Сумка наполнена необходимыми принадлежностями, а через плечо перекинута маленькая сумочка, с деньгами, iPod Nano и телефоном-раскладушкой, который уже умер для меня так же, как и гитара. Гитара. Самая ценная вещь для меня. У меня лучше получалось на басу, но гитара всегда будет особенной. Папа купил мне ее лет десять назад, на мой девятый День рождения. Он же и научил меня играть (немногим позже я сама научилась наигрывать на басу). Последние два года я очень редко уделяла этому внимание, особенно когда мама была рядом. Она бы просто накричала, чтобы я не шумела. Какая ирония. Но есть одна вещь, о которой я сожалею: я так и не сыграла папе. Еще я немного пою, и я очень хотела бы спеть папе тогда, в больнице. Сейчас мои руки просто чесались исполнить какую-нибудь песню о потере от рака, например «Wake Me Up When September Ends» или даже «Cancer». Я должна была поблагодарить своего отца за отличный музыкальный вкус. Пока я росла, у нас всегда звучала музыка в доме, которую играл папа. В основном это были такие группы, как Green Day, Blink-182, Good Charlotte, Nirvana, Queen, The Beatles, The Rolling Stones. Думаю, вы поняли направление. Последний раз я осмотрела комнату. Это, наверное, последний раз, когда я вижу ее. И слава Богу. — Сейчас слушайте. Мы должны быть очень тихими, чтобы не разбудить мамочку, хорошо? Мы будем шпионами! — с фальшивым энтузиазмом прошептала я Райану и Роуз. Я не так уж много рассказываю о них. Ну а что рассказать-то? Они близнецы, мои брат и сестра, которым меньше месяца назад исполнилось три года. Их настоящие имена — Алекс и Алекса. Но это до жути смущает меня, поэтому я называю их вторыми именами — Райан и Роуз. И, хотя здесь одинаковы только первые буквы, я все равно постоянно путаюсь. — Как Джеймс Бонд? — у Райна загорелись глаза. Понятия не имею, откуда он знал о Джеймсе Бонде. — Именно! А теперь тихо. Мамочка не должна знать, иначе нас раскроют и мы больше не будем шпионами, — это должно было ответить на все их вопросы. Мы перешагнули через нашу «спящую» мамочку и подошли к входной двери. Холод и ночной воздух ударили нам в лицо, хотя был уже конец мая. В нашем городе, что недалеко от Вудстока, штат Иллинойс, по ночам всегда было холодно. Даже не знаю почему, ведь рядом не было озера и мы не жили далеко на севере. После многих неудачных попыток закрыть водительскую дверь маминой машины, я наконец-то уселась внутри. Убедившись, что близнецы сидели в детских креслах, я положила сумку и гитару на пассажирское сиденье и завела машину. Водить машину и блокировать двери. Две вещи, которые я научилась делать, забирая пьяную мать ночью из бара. Думаю, это единственные две вещи, за которые я могу поблагодарить мамин алкоголизм. Но. Если бы она не была алкоголичкой, у нас были бы деньги. Я была бы в колледже, Райан и Роуз — в детском саду, мама — на работе. Она не стала бы агрессивной, и не было бы всего этого беспорядка. Но беспорядок был. И мы в часе и двадцати минутах езды к спасению. Чикаго.