A Little Death

POV Блейн. Эллиот несколько вальяжно уселся в своем кресле, но с его этакой экстравагантностью странным мне это не показалось. Эллиот был эксцентричным, как подумалось мне, но все же мягким. Хотя, я и раньше думал, что разбираюсь в людях. – Расскажи о себе,- попросил он, и я вздохнул. Думаю, мне все же придется. – Ладно. Я Блейн Андерсон, мне семнадцать лет и у меня депрессия. Наверное,- я пожимаю плечами, а Эллиот кивком показывает мне продолжать. – Родился и вырос в Лайме, маленьком и тесном гомофобном городе. Я был капитаном футбольной команды, у меня была куча приятелей и один лучший друг. Лучший друг, в которого мне посчастливилось влюбиться,- я прерываюсь, и делаю несколько глубоких вздохов, пытаясь успокоиться,- Его зовут Сэм Эванс. Он блондин, у него мускулистая грудь и широкие плечи. Искренняя улыбка и звонкий смех. И он отверг меня, чего и следовало ожидать. Этих причин достаточно, чтобы резать себя?- я вопросительно смотрю на Эллиота, который задумчиво положил голову на свои руки. Эллиот был старше многих стажеров, ему было двадцать три, думаю, может даже двадцать пять. – Понимаю,- наконец кивает он,- Первая любовь, да еще и не взаимная...Нет, Блейн, этих причин недостаточно. Я не стану осуждать тебя, это бессмысленно. Моя задача — найти выход. Выход, которого, как ты решил, нет. Я лишь безмолвно киваю. Сердце отчего-то щемит, и я закусываю губу до боли, пытаясь не кричать. Он ничего не понимает. Эллиот не понимает всей боли, я не понимаю и вовсе всего. – Хорошо, Блейн, ты пытался отвлечься? Найти кого-то еще? – Меня сразу отвезли в психушку,- усмехаюсь я,- Я псих, Эллиот. Не в курсе, как излечить гейство? Перелей мне кровь?- я зло смеюсь, а Эллиот укоризненно цокает. – Не пори чушь, я тебя умоляю. Значит, вот твой план: Найти кого-нибудь еще,- изрекает Эллиот и щелкает пальцами, будто сказал что-то гениальное. – Будь все так просто, любви бы вообще не существовало,- буркнул я, скрещивая руки на груди. – А все гениальное просто, Блейн. Серьезно, воспользуйся моим советом. Прекрати считать, что весь мир – сплошное разочарование, и что он настроен против тебя,- я задумался. А что, если он прав? – Спасибо, Эллиот,- я попрощался с психиатром и отправился в свою комнату. Настроен ли мир против меня? От меня в считанные минуты отвернулись все. Никто не навестил меня в больнице с головным переломом, никто не звонил. Я даже позвонил Сэму сам, но он сбрасывал звонки снова и снова. Я всем с ним делился. И печалью, и радостью. В считанные моменты меня лишили самого простого счастья : делится теплотой рук. Воздушные замки такая чертовски хрупкая постройка. И какое же это дело момента – разрушать все. Пусть иногда это занимает целые года, в моем случае все лишили хромосомы, черт бы их побрал. Хотелось бы мне всего этого? Конечно нет. Я знаю, что пусть и не выйду отсюда так скоро, но когда выйду – учеба превратится в ад. И мне придется вновь и вновь видеть это лицо. Вновь и вновь. Оно не отпускает даже во снах. Войдя в комнату, я ошарашенно обошел кровать Курта, на которой был сам Курт, вырывающийся из цепких рук трех санитаров, но увидев меня, он перестал. Его руки надежно сцепили наручниками, и принялись обматывать веревкой ноги. Он шипел от боли, но никто не обращал на это внимания. Закончив свою работу, санитары ушли из комнаты, оставив нас наедине. Курт устало вздохнул. – Хочу кушать, - сказал он, а я усмехнулся и сел на свою кровать. – Сумасшедший, - я помотал головой. – Не хочешь рассказать, за что тебя? - я решил попытать счастья, спросив это. Курт сглотнул, вызывающе уставившись на меня. – Почему я зол? Почему я груб? Почему об стену разбил кулак? Ты кричишь, что я из породы сук иных сынов, негодяй, дурак. Я молчу, смотрю на поблекший снег. Значит, быть весне. Значит - быть тесней, Я узнал это стихотворение. Оно было, пусть и не длинным, но таким проницательным и чувственным, что определенно врезалось в память. – заниматься болью, сминать постель,- выдохнули мы одновременно, и я удивился тому, насколько превосходно Курт читал. Он делал это с глубиной души, и это было завораживающе. – Прочтешь еще? - попросил я, а Курт помотал головой. – Не сегодня,- просто ответил он, я и нахмурился. Он так и не ответил. – Уходишь от ответа, Хаммел,- при произношении его фамилии он слегка вздрогнул, подрагивая плечами, но лишь промолчал. Я достал потрепанный том «Дориана Грея» и принялся вновь и вновь перечитывать полюбившиеся строчки. «Частенько подлинные трагедии в жизни принимают такую не эстетическую форму, что оскорбляют нас своим грубым неистовством, крайней нелогичностью и бессмысленностью, полным отсутствием изящества. Они нам претят, как все вульгарно. Мы чуем в них одну лишь грубую животную силу и восстаем против неё. Но случается, что мы в жизни наталкиваемся на драму, в которой есть элементы художественной красоты. Если красота эта — подлинная, то драматизм события нас захватывает. И мы неожиданно замечаем, что мы уже более не действующие лица, а только зрители этой трагедии. Или, вернее, то и другое вместе. Мы наблюдаем самих себя, и самая необычайность такого зрелища нас увлекает.» – Люблю эту книгу, - отмечает Курт, и я киваю, не поднимая глаз. – Тоже,- отвечаю я, и затянувшуюся тишину прерывает звук урчащего живота Курта. – Я же говорил, хочу кушать,- фыркает тот, и я удаляюсь на ужин, оставив Курта ждать санитаров. Ужин проходит в мирной обстановке, только в этот раз, этого, подозрительного парня Дейва, не было. Спрашивать где он я не стал, потому что мне глубоко плевать, и вернувшись в комнату, Курта я там не обнаружил. Вновь устроившись на своей кровати, я задумался над словами Эллиота. Найти кого-то другого? Черт, самое ужасное – это ворошение свежих ран, еще не заживших. Смех Сэма эхом раздается в голове, а затем его пьяное «ты педик, Блейн». Я бездумно достаю аптечку, открываю потайной карман на дне, как раз такого размера, чтобы влезла пара небольших лезвий, и взяв одно, направляюсь в ванную комнату. Выбросить из головы, выкинуть, сжечь. Прочь из моей головы. Навсегда. Ветром, отголоском, хоть чем. Лишь бы исчезло. Лишь бы исчезло воспоминание розовых губ, голубых глаз, сильных рук. Оказавшись в ванной, я прислоняюсь спиной к одной из кабинок, и зная, что времени у меня не так много, рывками начинаю наносить себе повреждения. Знаю, что потом будет больно отжиматься, но мне плевать. Лезвие наносит новые разрезы, из которых полощет алая кровь, затуманивая мой мозг. Каждая клеточка пропитывается болью, с каждым новым порезом вспыхивает новый пожар внутри меня, который доставляет непередаваемую волну эмоций. Число порезов уже начало превышать обычное, но лучше чем сейчас, я не чувствовал себя давно. Таким свободным. Отреченным от всего. Когда подкашиваются ноги, последнее, что я слышу – крик Курта, и ощущение его сильных рук на моей талии. «Хорошо, Блейн, может отвлечься?» Я проснулся в лечебном крыле. Осмотрел себя на предмет повреждений, и заметив свои руки в бинте громко простонал. Голова жутко болела, в горле было сухо, рука и вовсе не поднималась. Оглядев пустые койки я тепло улыбнулся, увидев заснувшего Курта на стуле у моей кровати. – Эй,- я дотронулся до него, и тот сразу же вздрогнул. Увидев, что я в сознании, он приложил руку к сердцу, и начал выливать на меня все, что я заслуживаю. – Блейн, ты идиот. Ты полнейший придурок из всех, кого я знаю!- начал он кричать, встав со стула,- Врачи сказали, что если бы я не успел, то откачать тебя было бы просто невозможно! Ты видел вообще сколько крови из тебя лилось, гребаный мудак?! – Да не беспокойся ты так,- удалось ответить мне, потому что внезапная волна стыда мешала говорить и привести мысли в порядок. – Я в тот момент отвечал за твою жизнь, а ты говоришь не беспокойся? Блейн, ты урод,- Хаммел закончил свою тираду, и в комнату вбежала еле восстанавливая дыхание Холли. – Шугар, - тяжело выдохнула она, - мертва.