A Little Death

— Блейн? Здравствуй, — я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что нахожусь в парке около своего дома. Здесь те же старые качели, на которых когда-то в детстве мне посчастливилось сломать руку. Я усмехаюсь, потому что именно в те дни моя мама была дома, ухаживала за мной... Я любил все эти моменты, потому что застать маму дома — большая редкость. Будучи маленьким, я думал, что мама любит меня. Я думал, что и сам ее люблю. Забавно, потому что можно сказать, свою мать я и не знал. Если она бывала дома, а это огромнейшая редкость, она была или пьяная в хлам, или приводила очередного мужика, закрываясь на чердаке. Папе я ничего не говорил. Мы вместе делим с ним потерю любимой женщины, потому что пока мне не стукнуло лет десять, она такой не была. Она, как и все заботливые матери, поила меня на ночь теплым молоком, читая очередную глупую сказку о том, что принц спас свою принцессу. Они с детства вызывали у меня отвращение, потому что мне не нужна была принцесса. Не нужна и не будет. Затем меня оповестили о том, что у меня будет брат. Я так сильно хотел братика тогда, и эти мысли очень давно не загоняли меня в депрессию, но иногда все же это добивает меня. Я бы научил его играть футбол, мы бы много дрались и стали бы лучшими друзьями. Но никто не виноват, что у мамы случился выкидыш. То ли она напилась в тот день, что было не свойственно ей тогда, то ли серьезно упала, я не помню подробностей, лишь то, как отец ночами плакал на кухне, выпивая рюмку за рюмкой. Так тихо, чтобы никто не слышал. Так тихо, будто бы он и не плачет вовсе, будто бы держится. Как оказалась, мама попала в плохую компанию. Ей лет тридцать было, ее друзья были моложе. Тогда все и началось. Случайные связи, пакетики с разными веществами, яркий макияж и запах табака. Однажды я остался дома с одним из ее хахалей, и он грозился выколоть мне глаза ночью, если я не найду порнуху на нашем телевизоре. Я месяцами не мог уснуть без содроганий. И вот теперь она, как будто столько лет и не прошло, как будто ничего не было, стоит передо мной и улыбается. Улыбается мне. Ее, к сожалению, сыну. — Мама? — я не верю своим глазам, потому что выглядит она совершенно нормально. Никаких сигарет за ухом, никаких мешков под глазами, минимальный макияж. Она выглядит... как обычный человек, любящий свою семью и работу. Ах, если бы. — Ну, рассказывай, как дела, как личная жизнь, мой милый мальчик? Уже нашел ту самую? — мама присажывается на качели рядом со мной, и вопросительно смотрит на меня, в ожидании ответа. — Не нашел. И не найду, — просто ответил я, пожимая плечами. Какая ей вообще разница? Я, черт возьми, в психушке, а ее волнует лишь моя личная жизнь? Почему вообще кого-то напрягает моя личная жизнь? Зачем люди лезут в мою постель? Как много вопросов, и я не знаю ни одного ответа. Скука? Ненависть? — Ну же, к чему ты себя принижаешь. Ты интересный молодой человек, думаю, у тебя точно есть пара поклонниц, — я кисло усмехаюсь, покачивая головой. Ну что за бред. — Во-первых, ты не знаешь меня, чтобы называть интересным. Ты не знаешь, кто я, а потому и не в курсе, что твой сын — гей. Я гей, мама, я не буду искать «ту единственную», — выплевываю я, прикрывая глаза. Хочется тишины и покоя. — Оу... — она на секунду задумывается, а затем продолжает. — Знаешь, ты должен познакомиться со Светланой. Она из России, но она очень умная и образованная девушка, а ее отец, он работает в... — Я гей! — кричу я на всю пустую улицу, и заливаюсь смехом, от глупости ситуации. Мама неодобрительно смотрит на меня, и выждав, вновь заговаривает. — В строительной компании, ее семья очень богата и влиятельна, она хороша собой. И хватит перебивать меня, ради Бога, Блейн, — укоризненно цокает мать, и я слышу приближающиеся шаги. — Свадьбу сыграете на пляже. Можно даже заказать лошадей, — за моей спиной вдруг оказывается отец, он нежно целует в макушку маму, и сердце отчего-то сжимается. — Не будет свадьбы, я даже не знаю, кто, блять, такая Светлана, — не выдерживаю я, а родители обсуждают детали моей помолвки, заставляя меня кричать и кричать во все горло. Пробивать их стену молчания, но никто меня не слышит. Никто. — Привет, Блейн. Надеюсь, ты очнешься скоро, потому что... — я приоткрываю глаза, и белый свет моментально ослепляет меня. Я хочу закрыть лицо руками, но руки отказываются подчиняться. — Боже, Блейн, привет, — услышал я голос Курта, который, очевидно, сидел около моей кровати. Я бросил попытки укрыться от неумолимого света и, потирая глаза, посмотрел на Курта. Он тепло улыбнулся и потрепал меня по голове. — Я успел соскучиться по надоедающим вопросам и твоим кудряшкам, — признался Курт, и я улыбнулся. — Где я, что и как? — в горле было безумно сухо, и выговорить это удалось с трудом. — Ну, в тебя попала молния. Твоя рубашка была расстегнута, поэтому ее больше нет в живых, а вот здесь, — Курт приспускает мое одеяло и мягко проводит по шраму, располагающемуся между ребер. По телу будто пробегает электричество от его прикосновения, — остался шрам. — Переживу, — отвечаю я, и Курт мгновенно поникает. У его глаз собирается влага, и я даже пытаюсь приподняться, но это отдается болью во всем теле, поэтому я ложусь обратно. — Что случилось? — обеспокоенно спрашиваю я у Курта, но тот лишь мотает головой, смахивая слезы. — Я начал думать, что ты можешь не очнуться. Утром... — Курт вдыхает побольше воздуха. — …Утром умер Пак. Я открываю рот и не верю сказанному. Умер Пак?! То есть... совсем? — В голову забирались страшные мысли, что и ты... и ты мог... — Курт закрывает лицо ладонями и падает мне на грудь, а мне не остается ничего, кроме как утешать его и гладить по голове. Второе... нет, третье убийство в психушке. Спасибо, пап, ты был прав, когда говорил, что тут будет весело. Я словно в дешевом детективе, где убийца — дворецкий. — Причина смерти, Курт? — спрашиваю я у более или менее успокоившегося Хаммела, который все еще лежит на моей груди. — Его душили. Даже следы на шее остались. Веревкой, по-моему, — тихо отвечает он, а я не могу поверить, что среди нас действительно убийца. Он может быть рядом, он может дышать с нами одним воздухом, наблюдать, выжидать... становится не по себе от этого чувства, и страх сковывает тело. В один момент мы живы, в другой — нет. Секундное дело, а что останется после нас? Мы — это прах и тени, мы состоим из мельчайших песчинок, из действий и моментов, слов и событий. Кто будет скучать? Кто будет помнить? Кончается ли мир на этапе смерти? Заблуждаемся ли мы в тупике, или же рвем стены и границы туда, где не существует времени, не существует пространства, и не существует глупых вопросов, на которых никогда нет ответов. Какого это, умереть?.. — Мне страшно, — шепчет Курт, и я полностью его понимаю. И я бы не соврал, сказав, что мне тоже, но не в этот раз. — Я с тобой, — последнее, что я слышу, перед тем как отключится, это всхлип Курта, а дальше — тишина. — Потыкаем его палкой? — я слышу какие-то смешки, а потом, как Рейчел одергивает Финна и шикает на него. — Точно копыта не откинул? — осведомляется Сантана, наклоняясь максимально близко к моему лицу. — Эй, тише, вдруг мы его разбудим, — шепотом произносит Тина, и я представляю, как Сантана закатила глаза. — Мы и так здесь за тем, чтобы он проснулся, — Лопез ткнула в меня пальцем. — Ауч! — вырвалось из моего рта, потому что ногти у Сантаны очень длинные. — Ну вот, делов-то было! —воскликнула латиноамериканка, и я окончательно проснулся. Я сел на кровати, что, кстати, далось мне почти с легкостью, и оглядел присутствующих. Тут были все, кроме, как обычно, Карофски. — А с кем, кстати, живет Карофски? — вдруг спросил я, а Бриттани ответила: — Обычный пони с единорогами не живет, для них есть особая конюшня. Как ни странно, этот туманный ответ мне даже не нужно было разъяснять. Карофски живет один. — В общем, мы решили устроить штаб, где будем расследовать убийства, — поясняет Сантана, а Финн подмигивает мне. — Мы типа копы, — вставляет он, Тина смеется, а Рейчел опять его одергивает. — Но кое-кто, — Сантана пальцем показывает на Курта, который в защитном жесте поднимает руки. — Настаивал, что мы не можем устроить собрание без тебя. Если ты не идешь к штабу, то штаб идет к тебе! Бриттани зааплодировала ей, и та достала широченный плакат, со всеми нашими фотографиями и подписанными мелким шрифтом данными. — Это как игра в мафию, но ставки реальные, — вставляет Куинн, разглядывая плакат. — Один из нас врач —он помогает нуждающимся. Другой — комиссар, он ищет преступника. Также кто-то является шлюхой, все остальные — мирные жители. И когда город засыпает, —Сантана на секунду затихает. — Просыпается мафия, — говорит Курт, и волосы на теле встают дыбом. Мы спорили, наверное, целый час. — А вдруг убийцы разные? — высказывает предположение Себастиан. — Что, если этот кто-то даже не работает здесь? — говорит Тина. — А если убийца действует лишь по ночам, то убийцу можно вычислить, — предлагает Финн. — Мы не знаем, когда он убивает, — отвечает Сантана, и мы смотрим даты убийств. — Все три даты хаотичные, была бы закономерность, мы бы все равно не нашли, — делает вывод Куинн, и голова просто идет кругом. — Почему, мать вашу, Карофски постоянно шатается по углам? Никогда не вижу его и не слышу, — не оставляю я идею об убийце-Дейве. — Он и есть главная наша цель. Нужно выяснить как можно больше о нем, займемся этим. Боюсь, придется с ним даже поговорить... — отвечает мне Сантана, оборачиваясь на громкий кашель врача. — Вам, кажется, пора, — оповещает он. — Мы не можем, у нас секретное... — начинает Финн, но Рейчел мгновенно затыкает его рот своей ладонью. — Оно на то и секретное. Боже, Финн... — говорит она, и ребята выходят из моей палаты. — Мистер Андерсон, —подходит ко мне мужчина лет пятидесяти, с очками на конце носа и в белом халате до колен, — как Ваше самочувствие? — Вроде бы нормально. Могло бы быть лучше, если честно, — усмехаюсь я и потираю шею. — Вы самоубийца, мистер Андерсон, все бы ничего, но вы уже в психушке. Я думаю, вас можно выписывать, но вам придется приходить ко мне дважды в неделю и проходить полное обследование. Если что-нибудь вас потревожит — без раздумий найдите меня, я доктор Лонг, — заканчивает он, и я киваю. — Если хотите, можете переместиться в свою палату. Прописываю вам постельный режим, — док уходит, и я с трудом поднимаюсь с кровати. Плетусь по больничным коридорам до нашей с Куртом комнаты и, открыв ее, обнаруживаю, что она абсолютно пуста. Нет времени размышлять, я падаю на свою кровать и полностью отключаюсь. В следующий раз я проснулся от кошмарных звуков. Истошные женские вопли раздавались по всей больнице, резали уши и мгновенно пробуждали ото сна. Я соскочил с кровати и увидел, как Курт сидит на полу, прижав колени к груди. — Эй, Курт. Что происходит? — прошептал я, тронув Курта за плечо. Курт поднял лицо, полное испуга. Он не плакал, не кричал, его лицо оставалось отрешенным. — Мне страшно, — тихо ответил он, и вновь дикий вопль раздался по зданию. Я взял Курта за руку, и он крепко сжал ее, поднимаясь. Мы вышли из комнаты и двигались по направлению звука, пока не дошли до комнаты Финна и Себастиана. Там была разъяренная Рейчел, долбящая деревянную дверь топором. Без понятия, где она нашла топор, но то, что она кричала, стало почти различимым. — Финн Хадсон! — она вновь ударила по двери. — Ты сломал мне всю жизнь! Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу! Рейчел продолжала колотить дверь в щепки, у нее не очень хорошо получалось, потому что она так или иначе хрупкая девушка, да и на раздробление двери уйдет больше времени, чем может показаться. Она пинала дверь и все кричала, и кричала. Через несколько минут мы увидели санитаров, поднимающихся по лестнице. Дальше было страшное зрелище. Три сильных мужчины пытались обезоружить Рейчел, но она размахивала топором во все стороны, и кричала, что убьет и всех их. Что она знает, что они делают, и мечтает их убить. — Ваши кишки я повешу на свою стену, твари! — она долго кричала, пока один изворотливый санитар не воткнул ей в ногу шприц с, очевидно, успокоительным. Когда Рейчел рухнула на пол, они взяли ее за все конечности и вынесли с этажа. Мы следовали за ними, пока они не скрылись в одной из странных комнат с железной дверью. — Что там? — поинтересовался я у Курта. — Особая конюшня, — усмехнулся Курт, и по телу пробежали муражки.