Шчасце

Легкое дуновение утреннего ветерка меня разбудило. Рома сидел у меня на коленях и так доверчиво прижимался, тихо сопел и жмурился от солнечного света, что светил в его чувствительные глаза. Видимо, он уже проснулся, но не будил меня. Мы ночевали на этой лавке, как бездомные, и от этого стало немного стыдно. Бездомные педерастичные музыканты, которые жались к друг другу и не могли отлипнуть после долгой разлуки. Что может быть милее? Рома потерся щекой о мою колючую щеку и тихо вздохнул,- ты бы побрился, совсем зарос.- он закрыл глаза, а потом вздрогнул, доставая из кармана телефон и сонно отвечая на звонок Вики. Так мило, она беспокоилась, где он шляется. Пока он там объяснял, что помирился с неким человеком, который его выгнал, я стал целовать его в шею, оставляя на одном из самых любимых участков – возле кадыка – яркий засос. С утра был прилив страсти, а может, это просто физиология, не знаю, но я с огромным удовольствием терся крепким стояком меж ягодиц Ромы, при этом наблюдая за тем, как он пытается сдерживать тихие стоны и более-менее адекватно отвечать на все расспросы. Он продолжал сидеть у меня на коленях, даже когда стал слегка злиться на меня, мол, выдал всю ситуацию. Рома вздрогнул всем телом, будто бы его ударили электрошокером. Он вжался в меня, я погладил его по спине, лаская пальцами позвоночник, заползая прохладной ладонью под футболку. Вика вышла из подъезда в пижаме, а сверху была легкая ветровка. Она плюхнулась рядом с нами на лавку и усмехнулась. - Голубки,- она сказала это с усмешкой на тонких губах, с очень интересной интонацией. - Кому-то расскажешь эту тайну, я придумаю в наказание что-нибудь похуже,- я сказал это, сжимая в руке упругую ягодицу Жигарева, который все еще не поднимал взгляда из-за стыда. Его маленькие ушки так покраснели. Вика пожала плечами. Застегнув куртку, она встала с лавки и пошла обратно, напоследок бросив, что через час приходили пить кофе, собирать вещи и сваливать. Я обрадовался. Рома точно снова будет рядом. Я снова буду просыпаться от того, что он стягивает с меня на себя одеяло, прячась от солнечного света, словно бы он мог от этого превратиться в кучку пепла, словно какой-нибудь вампир. Снова буду каждый вечер ласкать любимое тело, вжимать его в постель, кусать до крови его потрескавшиеся губы, трахать до потери сознания, до скрипа кровати, до того, как не разбудим соседей, мы будем срываться на громкие стоны… Каждое утро я буду сжимать его маленькую ладошку и целовать любимые щеки, нос, губы, плечи. Каждую ночь буду гладить его по спине, ненадолго останавливая пальцы на копчике, готовя либо к очередным ласкам, либо к последним поглаживаниям, за которыми и следовал бы сон. И каждый раз, когда выйдет уединиться в каком-нибудь общественном месте, я буду сжимать бедра Ромы в руках, крепко прижимать его к стенке или к столбу дерева, страстно его целовать и с нетерпением ждать того момента, когда мы попадем домой, чтобы продолжить ласки, или же можно просто затащить Рому в туалет, если на него очень хорошей волной накатит возбуждение. Рома, похоже, был рад тому, что вернется домой. Да, я знал, что он считал квартиру, в которую мы переехали вместе не так давно, домом. Потому что раньше, когда он жил еще просто у меня, он вечно говорил «к тебе» и ни разу – «домой». Сейчас же было по-другому. Эта квартира была обжита нами вместе. Мы проводили там достаточно времени, и внутри пахло либо какой-нибудь едой, либо сигаретами. Самым тошнотворным запахом я считал запах никотина, который смешался с запахом еды. Я проветривал час или полтора, и только потом рвотный рефлекс меня отпускал, и я мог поесть. Рому не волновали эти запахи ни по отдельности, ни в сочетании. Но вот он был чувствительным в другом плане – он не мог находиться в клубе слишком долго после концерта. Уж слишком сильно смешивались разные запахи. Слишком много сочетаний и оттенков. Сладкие и хвойные духи, пот, выпивка, еда, волосы женщин, некоторые, кто позволял подойти слишком близко, смешивали всю эту «какофонию» запахов еще и со своим запахом изо рта. Когда к Роме слишком близко подходила какая-то малолетка, которая аж визжала и явно текла по нему, я жутко ревновал и становился самим не своим. Когда кто-то подбирался к басисту ближе, чем я разрешаю обоим сторонам возможного конфликта, я готов был вмешаться, но я не позволял, лишь молил про себя всех богов, чтобы от Ромы эта особь поскорее отстала. Так и получалось. Но затем я зажимал слегка подвыпившего Ромку где-нибудь подальше от толпы – в гримерке, и заставлял его клясться мне, что он никогда мне не изменит ни с кем, пока будет со мной в отношениях. Я продолжал сминать в руках уже хорошенько пострадавшие ягодицы Ромы, мял их, порой щипал нежную кожу, заставляя его вздрагивать и чуть ли не верещать. Ну не мог я просто так успокоиться, когда все тело сладко ломило от возбуждения, которое нарастало с каждой минутой, а все из-за того, что Роман никак не слазил с моих колен. Он поднялся и прихватил гитару, надевая чехол на плечи, а затем беря меня за руку. - Бери гитару и пошли к Вике. Ты мне поможешь собраться, ты сам виноват, что я ушел,- Жигарев говорил все это так спокойно, будто бы не чувствовал обиды и возбуждения. Но я-то видел, когда он повернулся, его крепко стоящий член, который просился наружу, но плотная ткань облегающих штанов не позволяла. Ему бы в актеры, в большой театр… нет, я бы этого не пережил. Уехал бы Рома на гастроли – а что мне самому делать? Я рад, что он каждый день просыпается рядом и мы рядом круглые сутки. Взял гитару, так же надел похожий чехол на плечи и поднялся, хватая улыбающегося Рому за руку и ведя его к входу в подъезд. Позвонил Вике в домофон, мы зашли. В лифте я поглаживал рукой ладонь Ромы. Такая мягкая, такая нежная, по-моему, это самая нежная рука человека, который хоть как-то связан с игрой на гитаре. У меня кожа огрубевшая, сухая. А у него такая нежная, почти женская. Всегда поражался этому. Наверное, впервые за все время игры в новом составе мы так вместе пили кофе, втроем. За довольно интересной беседой. Рома только-только просыпался, я терся ногой о его ногу и вздыхал с каждым глотком бодрящего крепкого напитка. Не любил я скатерти на столе, поэтому даже не пытался положить голову на стол. Рома за эти три дня тоже хорошенько обжился – раскидал вещи, оставил пару гелей для душа и пару шампуней на полочке в ванной у Вики, на стуле была развешана его любимая одежда – облегающие джинсы, еще уже чем те, что сейчас на нем надеты, и чуть темнее, практически черные. Футболка с его любимым принтом, еще одна футболка со связанной девушкой, и… моя любимая рубашка? Да, это она. Бежевая, но при определенном свете – золотая. Зачем она ему? Неужели, Рома действительно подумал, что все кончено, и забрал мою рубашку, как бы в память о былых временах? Вот дурак. Рома быстро ее скомкал и сунул в чемодан. Но я-то все знаю о нем, вплоть до того, как он любит вещи, которые впитали мой запах, и когда он смешивается с запахом стирального порошка… Вообще, Жигарев слегка помешан на запахах. Он стояк раком, показывая себя во всей красе, и искал под раскладушкой носки, которые, по привычке, закинул туда. Когда мы переезжали на новую квартиру мы нашли целую гору наших носков под кроватью. Теперь-то ясно, куда и почему они все пропадают. Все это он закинул в чемодан, но пока не успел разогнуться. Я словно бы пристроился сзади и снова стал тереться членом меж ягодицами Ромы. Он тихо мурлыкал от удовольствия, но он все-таки решил не давать мне разрешения на продолжение, поэтому не стал ласкаться о меня в ответ. Но как бы Ромка не ломался, я понял, как к нему привязан, и это был, действительно, тот самый человек. Я повалил его на спину и навис сверху, касаясь губами губ басиста и лучезарно улыбаясь при этом. Он ласково коснулся рукой моей щеки, откидывая в другой конец комнаты носки. Его легкий румянец на щеках, его нога, которая обнимала мою поясницу – вся эта нежность дико заводила, и был бы у меня сейчас шанс по-быстрому его отыметь – я бы с радостью сделал бы это. Постоянно хочу изнасиловать Рому в последнее время. В любом месте и в любое время я был готов сорвать с него штаны, схватить за мягкую задницу и вжимать его в стену, то прижимаясь всем телом к хрупкому басисту, то резко отстраняясь, двигаясь назад. Но я не мог взять Рому без его согласия – как-то это переходит все границы, все-таки мне важны его чувства. Но, повторюсь, сейчас бы я его взял с огромным удовольствием, да не мог, за стенкой чем-то своим занималась Вика, она могла войти в любой момент, да и услышать звонкие стоны Ромы не было уж таким трудным при тонких стенах этой квартиры. Да, адреналин, еще большая звериная страсть, но в то же время и стыд. Стыд и здравый смысл брали надо мной верх, что не могло не радовать. С горем напополам мы все-таки собрали многочисленные вещи Ромы, и только сейчас я вспомнил, что я приехал на такси, и нам придется либо еще раз вызывать такси, либо пешочком идти до дома пару кварталов. В итоге мы сели на автобус, потому что такси так и не приехало, и с этим огромным чемоданом теснились среди замерзших с утра людей. Температура опускалась, а значит, скоро наступит зима – пора холодов и теплой одежды. Рома опять будет меня ругать за то, что я не ношу шапку, заставит пойти в магазин, купить себе таковую, и опять я ее не буду носить. У нас три зимы, проведенных вместе, и у меня три шапки, которые я ни разу не надел, зато их носил Рома, у него шапок было слишком много. Вот, четвертая шапка будет на подходе. Ужасные условия для езды с каким-нибудь грузом. Я вышел из тесного автобуса, затем поставил на землю тяжелый чемодан, а затем подал руку своей худощавой пассии. Рома не постеснялся взять меня за руку на глазах у прохожих и так выйти из транспорта. Как только Рома зашел домой, он скинул обувь, которая вечно лежала как-попало, когда мои ботинки всегда стояли ровно, а потом запрыгнул на кровать, помял простынь, которую я не поленился застелить, и замычал в подушку. - Меня так долго не было дома! - Три дня, Рома. Неужели ты по самой квартире тоже скучал? На это он кивнул в ответ, уже поворачиваясь и ложась на спину,- дома уютно и можно ходить без трусов, раскидывать одежду, можно курить, где хочешь, и только открывать окно. А еще дома можно трахаться. Иди сюда, а? – Рома подозвал меня к себе пальчиком, как-то слишком слащаво усмехаясь. Меня всегда заводили его жесты. Он постоянно все делал ласково, игриво, по-кошачьи, что ли. Я даже был слегка поражен тому, что он больше не обижается. - Так значит, тебя останавливало только присутствие другого человека за стенкой? Какой же ты несмелый, а.- я залез на постель, нависая над Ромой и глядя в его глаза. Я раздвинул пальцами его нежные губы и поласкал языком зубки, затем проникая языком в его рот и лаская небо. Я видел, как он сначала был в легком недоумении, а потом стал получать от этого удовольствие и сам охотно отвечал на страстные поцелуи, втягивая мой язык в свой рот и поглаживая пальцами себя между ног, странно повернув руку, и запястьем потираясь о мой пах. Я схватил его за волосы и чуть повернул голову в правую сторону, прекращая терзать его губы и рот, и начиная ласкать языком шею. Вот – ласково провел языком по пульсирующей венке, вот нежно, аккуратно укусил кадык и вернулся обратно, в правую сторону, мягко кусая шею Ромы и оттягивая кожу зубами, а затем оставляя пару ярких отметин. Он не спешил меня отстранять – я не спешил отстраняться. Все было так просто, гармонично, будто бы мы репетировали эту сцену так долго и все отточили так профессионально… Так слаженно, будто бы пел детский хор, чисто, высоко, по нотам. Я мог играть мелодии на теле Романа – кусаю его, касаюсь рукой чувствительного места, даже зацепляю простату, когда я внутри, и вот, он стонет, только вот не совсем ясно – до это или ре. Диапазон настолько велик – пару октав этот молодой человек точно в себе вмещает. Может сипло и хрипло промычать, а может взвизгнуть. Мог играть и в прямом смысле – ласкать его пах привычным перебором одной из первых песен, щипать его соски, словно бы третью и вторую струну – так же шустро, да и звук был характерный – стон на ноте «си». Вот, Рома уверенно расстегивал мой любимый ремень. Его довольно трудно расстегнуть, но я его ношу постоянно – черный, кожаный – Рома привык его постоянно расстегивать и даже вынимать из моих штанов. Еще бы, за столько времени, что мы проводим вместе. На самом деле я очень любил процесс раздевания. Рома любил ласки в одежде, я его часто баловал таким в общественных местах. Например, я очень люблю засовывать руку ему в штаны и сминать в руке задницу, когда нас фотографируют. Когда фотографируют спереди, конечно. Я усмехнулся от собственных мыслей, воспоминания были очень приятными, даже через чур. Даже не расстегивая я стянул с Ромы штаны, отбрасывая их на стул с его одеждой. Она там постоянно висела и лежала, вот я и дополнил эту гору его штанами. Рома был возбужден практически до предела – его член крепко стоял и уже выделял густые капли смазки, хотя я его еще не начал так откровенно ласкать. Значит, соскучился. Еще бы, регулярный секс каждый день, а то еще и пару раз, ну или же в пару заходов, а тут этот трехдневный перерыв. Запустив руку под тонкую белую ткань его нижнего белья, я гладил его член, ласкал рукой яички, перебирал их, обвил большим и указательным пальцами ствол и стал двигать рукой вверх-вниз, зная, что Жигарева сейчас просто переполняют чувства, а он держится изо всех сил, чтобы не застонать. Из его груди вырвался громкий стон, который был больше похож на всхлипывание от отчаянья. Я не терял ни секунды, поэтому раздвинул его ноги чуть шире, ложась именно там, и заткнул его страстным поцелуем, хоть я и обожал его надрывные стоны. Это было до неприличия пошло, но так заманчиво. Рука переключилась с члена на уже такое расслабленное колечко. Я ласкал его пальцами, обводил большим и входил потихоньку указательным. Рома не терял времени и снимал с меня футболку, правда, мне пришлось отстать от него на пару секунд, я поднял руки. Но затем я с упоением продолжал глядеть на него, хотя это можно назвать только пожиранием взглядом, целуя и соприкасаясь кончиком языка с его языком. Неспешно мы лишали друг друга одежды, и только когда Рома был совершенно нагим, я прильнул к его соскам губами и стал их покусывать. Он замычал, отстраняя меня. - Хватит меня мучить, Стас,- он это прошептал, в конце снова срываясь на протяжный стон, ведь я схватил его за шею, чуть ли не придушивая, и всем телом вжимая в кровать. - Рома, я приношу тебе удовольствие. Неужели тебя это не заводит? Я тебя вижу насквозь, поверь,- за этим последовал короткий поцелуй в губы, но все равно мокрый. Всегда любил влажные мокрые поцелуи, они всегда более страстные, или наоборот, более нежные, смотря, какая ситуация. У Ромы были постоянно влажные губы, я обожал их облизывать, всячески играться языком, держать его нижнюю губу у себя во рту было незаменимым удовольствием. Басист взвыл, до крови кусая мои губы и хватая рукой мой член. Так он почти никогда не умолял себя взять после такой длительной, размеренной прелюдии. Немного потеревшись у входа влажной головкой члена, я резко ввел его в Рому практически во всю длину, начиная покачиваться, одной рукой щипая его сосок, а второй лаская уздечку члена. Он бился в агонии и кричал, когда испытывал такой долгожданный оргазм, а я тихо рыкнул, изливаясь внутрь Ромы и даже не приложив никаких усилий, чтобы, так сказать, вовремя вытащить. Все это мелькало яркими вспышками перед глазами. Я лег рядом, Рома свернулся клубочком и поцеловал меня в грудь. Что может быть прекраснее эйфории после оргазма? Только знать, что ты испытаешь это чувство еще много-много раз с этим человеком. Рома вновь доверчиво ко мне прижимался, будто бы и не было никакой ссоры, будто бы я не говорил ему таких ужасных вещей, которые было больно слышать. Я гладил его спину, прижавшись губами к светлой макушке Ромы. Да сколько бы мы не ссорились, мы все равно будем мириться. Иногда так же бурно, как и сейчас, иногда со слезами на глазах и простыми крепкими объятиями – но ссор и перемирий нам просто не избежать. - Я люблю тебя. - Я люблю тебя,- послышалось эхом. И не важно, кто сказал, а кто ответил.