Шчасце

Крепко схватив Стаса за руку, я быстро вел его по моему самому любимому району – Центральному. На то он и Центральный, чтобы быть красивым, чтобы туристам было любо глядеть. Стас не понимал, почему это у меня так вспыхнуло желание кое-куда сходить. Он прекрасно знал, что я не люблю сидеть дома, но мы редко выбирались из уютного Октябрьского куда-нибудь еще, конечно, кроме центра города, в клуб, например, выступить, или выпить пива. Я не говорил, куда я хочу, а то вдруг он начнет причитать, мол, это неправильно – поймают, как мальчишек, еще в зад солью стрелять будут. Надеюсь, это было бы просто метафорой. Да, даже в таком престижном районе были недостройки, которые стояли годами, а также просто заброшенные здания, ветхие, обрисованные нынешней молодежью, исписанные надписями вроде «Машка – шлюха, а Васька – хороший», где пахло пылью, иногда краской, а в уголках – мочой. Мы обошли много роскошных высоких домов, я даже успел выкурить пару сигарет, прежде чем мы нашли место, где я был еще в составе Глюков. Наконец, я открыл калитку, которая неприятно и «хрипло» скрипнула, а затем мы вошли к полуразрушенному старому зданию. Я застегнул куртку и взял Стаса за руку, греясь. Такая теплая и большая ладонь. - Я помню это место. - Всегда знал, что ты будешь рад сюда заглянуть,- я шептал это ему на ушко, продолжая поглаживать теплую и такую любимую руку. Затем я подошел к стенке, где красовалась довольно большая надпись черным маркером – «Глюкі з Магілёва». Стас вздохнул, вспоминая былые времена и обнимая меня сзади за талию. Он прикусил горло моего свитера, и, каким-то чудесным образом оттянул его вниз, освобождая мою шею. Стал коротко целовать, а затем замычал и нехотя отстранился, когда я повернулся, чтобы расстегнуть рюкзак. Но я не стал. Я снова разрешил ему целовать и метить яркими засосами мою шею. - Но только расстегни его, и в отделении на змейке лежит черный маркер. Доставай,-Мытник редко мог найти что-то в моем рюкзаке, так же, как и я в его сумке, пусть и дорожной. Просто для обычной прогулки он либо использует карманы, либо сдает все вещи мне. Не понимаю этих шуток про бездонные женские сумочки, в которых ничего нельзя найти. На самом деле если сумка чужая – ты там по любому ничего не найдешь, пусть эта сумка принадлежит мужчине или женщине, без разницы, но зато в своей, ты можешь всем открывать Америку. Например, я часто говорю Стасу, чтобы он что-то достал у меня, как и сейчас. Он покорно ищет, но не может найти, в итоге срывается, психует и… - Блять, сам ищи свой маркер,- всегда после длительных поисков, которые не увенчивались успехом, он сдергивает с моих плеч рюкзак и протягивает мне его, мол, Рома, твой рюкзак – ты и ищи. А я с легкостью нашел маркер. Черный, жирный, несмывающийся. Отдал Стасу колпачок, приподнялся на носочки и довольно крупно и более-менее аккуратно вывел название своей группы. Оно гармонично смотрелось, и главное, был контраст с простыми граффити, надписями про несостоявшиеся отношения и всяким таким хламом. Гордое «Akute» украшало эту стенку. Стас отобрал у меня маркер, отошел чуть дальше и стал некрупно писать что-то своим кривым, но действительно мужским, почерком. - Тут были Рома и Стас из Акуте,- после прочтения с сосредоточенным выражением лица Мытник вывел после фразы сердечко. Я засмеялся. - Может, мы в душе все еще четырнадцатилетние подростки, которые мечтают о косячке и слишком часто занимаются сексом без контрацепции? - Один пункт соблюдаем, так недалеко и до двадцати нам. - Какой? Я хитро улыбнулся,- грежу о косячке, Мытник. *** Стас, каково это – жить с творческим, но настолько депрессивным и эмоциональным человеком? Я до сих пор не знаю, как ты мог найти в себе силы отобрать у меня очередной стакан какого-то ядовитого пойла, от которого наутро раскалывалась башка, до сих пор не знаю, как ты уворачивался от меня, когда выливал очередную бутылку водки в раковину. Я не знаю, как ты держался и держал меня в этом мире, удерживая силой словно птицу за крылья, сковывая мои ладони в свои, словно клетка яркого попугайчика. Ты не позволял себе надолго оставлять меня без присмотра, явно знал, что это может даже привести к летальному исходу, за что я сейчас даже очень благодарен, постоянно следил, чтобы ничего не случилось, уверенно сжимал ночью меня в своих крепких объятиях, не давая вырваться. Я любил тебя, но был глуп. Я ждал, когда ты крепко заснешь, и в самом начале у тебя не выработался рефлекс меня зажимать покрепче, когда я пытаюсь двинуться, поэтому я уходил на кухню, где жадно затягивался. Закрывал глаза я видел перед собой явно не темноту, а яркие картинки, которое искажало сознание под действием психотропного – наши искаженные разговоры, улицы родного города в ярких тонах, мокрые лужи, потускневшая рыжая луна. Меня начинали душить – несли полумертвое нереагирующее на грубые прикосновения тело в ванную, макали головой в холодную воду в раковине и только тогда я начинал кричать, шуметь и толкаться, умолять Стаса о том, чтобы тот перестал меня мучать. Перестал издеваться над моим телом, перестал бы бить за то, что выкуриваю больше одной пачки сигарет в день, запрещать выпивать, отбирать мою единственную отдушину, мой путь из этого мира ненадолго, и своевременно навсегда – наркотики. Стас был строгим. Он мог повалить меня на кровать после рюмочки-другой, и бить по щекам, по рукам и губам. Он видел, как теряет меня, и знал, если умру в этом возрасте, то стопроцентно от того, что сопьюсь, захлебнусь собственной рвотой, как участник всеми известной группы, умру от ломки, если подсяду на что-то более тяжелое, напьюсь таблеток или хорошенько поработаю лезвием на запястьях. Стас отнес меня в спальню. Только из-за света из окон я смог понять, что растворяется ночь, рассеиваются звезды, рассыпается луна, рвутся на маленькие части пролетающие кометы – наступает утро. Наступает во всех смыслах – облака окутывают розовое небо в свои мягкие пушистые объятия, лучи солнца обласкивают горизонт, начинают петь птицы и журчать ручейки, все становится чуть громче, чем ночью, но не таким суетливым и шумным, как днем. Еще не существует такого понятия, как какофония – тихая ночь плавно растаяла и стала утром, чьи краски напоминают о ласковых мелодиях. Какофонию создаем мы, люди. Стас кинул меня на кровать. Скрип и стук нарушили приятную атмосферу. Наше утро кончилось – после первого шумного звука наступает нечто среднее между утром и днем – далеко не все шумят, далеко не все шумит, но лишние звуки со временем накладываются друг на друга, чуткий музыкальный слух не выдерживает, в головах музыкантов все искажается, словно отражение самой прекрасной мире птицы в грязной луже. Я болен, он об этом знает, и вслушиваясь в то, как нарушается тишина, Стас прижимает меня к постели всем телом. - Ты болен, Рома,- констатировал он факт,- ты забитый алкоголик. Ты работаешь на алкоголе, как на топливе. Ты машина, а алкоголь – бензин. Я не думаю, что все так пишут тексты. - Зачем ты это говоришь? Пиши тексты сам, без рюмки и двух строк не срифмуешь,- алкоголь все еще управлял небольшими участками мозга, и я влепил Стасу очень звонкую пощечину. Он охнул, а затем схватил меня за шею. Как же он устал воевать со мной. Как же я его понимаю, правда. От себя никак не сбежать, и я почти потерял себя. Стас ищет мои остатки в разных частях города, собирает меня, как паззл, и дополняет чем-то своим, когда не хватает фрагмента. Я неисправим. Я его больно кусаю за руки, продолжая рушить свою жизнь и заодно жизни людей, которым я дорог. Я разбиваю все их ожидания вдребезги и продолжаю потихонечку спиваться, а Стас тщетно продолжает меня спасти от самого себя. Мы продолжаем жить как типичная быдло-семья – отец-пьяница, мать пилит его – до тех пор, пока Стас не сказал твердое «хватит». Поставил меня перед фактом выбора – либо ты продолжаешь пить и потихоньку разлагаться и уходишь из моей жизни, либо остаешься со мной, но меняешься и перестаешь убивать самого себя. Проще говоря – «либо вредные привычки, либо я». Я понимаю, что ему будет тяжело пережить это расставание, но ведь любой нормальный мужик, как и Стас, сможет найти себе бабу. Даже если она будет простой дыркой. Я же не смог бы никого найти. Нет, у меня полно поклонниц, и наверняка, поклонников, но я никогда не найду такого, как Стас. Большого, теплого, умеющего согреть, но порою и такого холодного, отталкивающего, но правильного. Разный, многогранный, любимый мною так много лет, что я уже и не вспомню, в каком месяце началась вся эта тяга. Я люблю его так сильно, так крепко – и я не мог понять, как практически был готов променять такого горячо любимого человека на бухло и сигареты. Теплоту не купишь. Я не про батарею, не про всяческие обогреватели, не про горячую воду и даже не про электроэнергию. Даже самая лучшая шлюха не сможет лежать под тобой так, как это делал Стас, не сможет гладить по спине так как он, ни за что не сможет так ласково, так игриво и мокро исцеловать все мои губы, ни одна шлюха не позаботиться тогда, когда тебе нужно это больше всего на свете. Я не хочу менять Стаса на недолгие удовольствия – все равно что, да, глупое сравнение, променять кастрюлю картошки на пару шоколадных батончиков, променять океан на лужу, целый мир на деревеньку. Стас был для меня целым миром. Я не хотел, но сказал, чтобы он интенсивнее подошел к этому вопросу – Стас спрятал оставшийся алкоголь, что-то подарил знакомым, а что-то допил сам. Выдавал мне сигареты по штуке, и каждый раз я подписывался. Подписей набиралось пятнадцать – лимит исчерпан. Со временем он уменьшился до восьми, я был горд. Стас разрешил мне уходить в другие миры разве что с силой воображения, своего или какого-нибудь автора, но только без наркотиков – если он замечал за мной странное поведение, то бил и брызгал водой до того, как действие не останавливалось. За этот период я больше не рисковал уйти из реальности. Порой я терял тонкую грань между сном и явью и выбегал в декабрьскую морозную ночь в одних трусах. Я растворялся во тьме и кидал снежки в столб – одна компания у лавочки нашего подъезда даже грозилась вызвать мне психиатрическую бригаду. Благо, Стас просыпался от того, что я громко хлопал дверью, и сразу же бежал к выходу. «Рома, может мне привязывать тебя на ночь?» - мелькали мысли в его голове, которые иногда он озвучивал вслух. Я качал головой, все еще подрагивая от озноба и проливая на себя потихоньку уже полностью остывший чай. Дрожащие руки алкоголика, которые единственное, что делают не дрожа, так это зажимают аккорды на гитаре. Даже в переборах они тряслись и поэтому я промахивался и все шло наперекосяк. Нельзя было все запускать до такого состояния, но у меня не было слова «стоп». Я бы не сказал, что я безбашенный или какой-нибудь сорвиголова, но я никогда не мог вовремя остановиться. И только поэтому на концертах я вечно вытягивал всех чтобы еще пару раз сыграть на «бис». Когда уже и публика, и Стас с барабанщиком или барабанщицей были никакие, меня за шиворот оттаскивали в гримерку со сцены. Иногда в прямом смысле, но чаще, конечно, в переносном. *** - Спи, Рома, завтра трудный день,- он проговорил это тихо и нежно, ложась рядом и накрывая нас огромным и теплым одеялом. На завтра у меня не было никаких планов, ну, мало ли, может Стас имеет ввиду свой день и возьмет меня куда-то с собой. Опять этот страх оставить меня самого дома. Он все равно спрятал от меня все бутылки – Стас может оставить мою порцию сигарет на столе и уйти, еще раз обшарив абсолютно все укромные уголки в квартире, я хорошо прятал проводников в другой, яркий мир. Он так хорошо знает меня. Я был готов свернуться клубочком на диване под теплым пледом, мочить и греть горячими слезами родную подушку. Этой ночью он особенно трепетно сжимал меня и исцеловывал мои голые плечи. Как будто бы я мог умереть на следующий день. От таких мыслей перехватывало дыхание, в легких кончился воздух, и я стал задыхаться. Стас тревожно меня встряхнул, и я вздохнул, качая головой, будто бы в кромешной темноте он мог заметить этот жест. Он боялся засыпать, потому что знал, что моя судьба на волосинке. Когда сон затягивал его в свои теплые липкие объятия, я улыбался. У него есть шансы выспаться, у меня их не было последние полгода или год. Сбиваясь со счету, я все больше понимал, что в моих первых песнях я был тем самым лирическим героем. Мне не хватало только лишь завершенности действий – я еще не до конца спился, не до конца убил себя, не до конца задохнулся, не до конца утратил связь с реальностью. Я был все еще живым, пусть жизнь меня все еще не начала радовать, хотя друзья обещали много лет назад, что все образуется. Все стало хуже, меня утешает Стас, ухватывая покрепче в свои объятия – все образуется, ты все еще живой. Я хочу начать любить жизнь, как любой человек. Любой нормальный человек. - Трезвенники любят жизнь. - Ты любишь жизнь, Стас? - Если ты ее не покинешь, полюблю еще больше. - Ты тоже пьешь, Стас. Я не мог бежать от себя, а еще не мог бежать от Стаса. Он схватил меня с утра, не дал даже выпить привычного кофе, не дал налить в него коньяка. Сказал мне одеваться. Я чувствовал себя утопленником, которого недавно спасли, после того, как наглотался проточной воды прямо в душе от дикого сушняка. Стас порой ругал меня за это, но я почти не обращал на это внимание. И эта плохая привычка и рядом не стояла с другими – нарко и алко-зависимости были куда хуже, и куда быстрее бы убили, чем проточная вода. Мы шли по направлению к нашей ветхой поликлинике. Стас купил по дороге мне шоколадный батончик и сок. - Зачем ты ведешь меня на анализ крови? – я хмыкнул, уже захотел развернуться, как Стас крепко меня схватил. Сжал, как мягкую игрушку. После настоятельных просьб я перестал на что-то надеяться – он был для меня скалой. За ним я ничего не боялся, но я и не мог его сдвинуть с места. До безумия уютный, но и до безумия упертый Стас. Поначалу мне это безумно нравилось, но сейчас… Он хватает меня на руки без моего разрешения и несет мое практически безжизненное тело к поликлинике – я знатно похудел. Действительно, я начал есть нормальную пищу только пару месяцев назад, когда Стас стал заставлять. А так – залил что-то быстрое кипятком, поел, запил литром чего-то крепкого и потом сразу же все выблевал. Прекрасный образ жизни для фото-модели, конечно, если не снимают ее уставшее лицо и яркие синяки под глазами. Мы сидели в длинной очереди. Маленькие мальчишки и девчонки рыдали, мамы их либо утешали, либо давали по заднице что есть силы. Какие же разные люди привязаны к тому же участку, на котором прописан и я. Жизнерадостные дяденьки, уставшие от жизни тетеньки, и наоборот. Подростки в наушниках, всем недовольные бабульки, и забитый алкоголик Рома с его хахалем. Это районная поликлиника, детка. Я зашел в кабинет, перед этим взяв карточку у ожидающего Стаса. Надо же, еще вчера он записал меня на общий анализ. Слава богу, я только курю, и не ввожу ничего внутривенно. Но мне было бы удобно – тонкая кожа и худоба, вены отчетливо видны. Я весь сжался, когда медсестра немилосердно ввела иглу в чувствительное место. Из меня взяли кровь, приложили ватку, я согнул руку в локте и вышел из кабинета. - Умер там со страху? - Иди в жопу,- я сжимал руку, боясь потерять еще крови. Я явно чувствовал слабость, поэтому возле поликлиники мы сели на лавку, точнее, Стас сел, а я плюхнулся и вздохнул с облегчением, открывая шоколадный батончик, пошелестев его оберткой. Прямо как в безоблачном детстве – когда я сдавал кровь на анализы, мама всегда покупала мне сладости. В родном Могилеве мы садились на ветхую, типичную лавку с облезшей краской из СССР, и я с довольным выражением лица ел шоколадку, обмазавшись практически полностью – губы, щеки, кончик носа, пальцы, в девяноста процентах случаев футболка и шея, в общем – глобально. Сейчас я был другим – взрослый депрессивный мужчина, заперший себя в ловушке. Но такой же неряшливый – Стас слизнул остатки подтаявшего шоколада с моих губ и кончика носа. Я до сих пор не забыл, что тогда происходило, а мог бы. Я рефлекторно потянулся к Стасу, чтобы он дал мне салфетку. Дополнительно. Прямо как в светлом и безоблачном детстве.