Шчасце

Вечера тянулись бесконечно долго. Я морально уставал не от того, что мне не давали выпить и достаточно много выкурить, и даже не потому, что меня не удовлетворяли в постели, нет… За последнее я могу ручаться, Стас меня во всем устраивает, но то, куда он записал меня без моего ведома, я молчу о согласии – было свинством. Клуб анонимных наркоманов какой-то, честное слово. Но хоть где-то я чувствовал себя самым интеллигентным и галантным человеком – со мной в группу ходили совсем уж наркоманы со стажем, и я замечал, что с каждой неделей в группу приходит все меньше и меньше людей. Становилось страшно. Может, Стас отправил меня сюда не сколько за помощью врача, сколько для того, чтобы я осознал, что это может стать не только концом наших отношений, а и глобальным, и последним в моей жизни, концом. Уж больно знакомое лицо я видел каждое «занятие» в этом, повторюсь, ужасном месте. Я не знаю, откуда я знал еще одного наркомана, но он-то и особо не выделялся – он не говорил, чем так увлекся, не говорил о проблемах, а просто… записывал что-то в свой синий блокнотик. Ей-богу, как какой-то псих или детектив под прикрытием. Скорее всего, все вместе. Мне было все равно до того момента, как Стас перестал забирать меня с занятий, которые кончались довольно поздно вечером. Я бы хотел носить с собой перцовый баллончик после этого случая, но Стас сказал, что теперь в темноту меня самого не отпустит. Стас остался дома – по телевизору шел матч, играла его любимая команда, и он не мог этого пропустить. Я сначала, честно говоря, обиделся, мол, как это так – променять можно даже сказать безопасность любимого человека на футбол? Хотя я так же делал, променивая многие свидания со Стасом на часы игры на любимом инструменте. Это не так глобально, поэтому меня все еще не сгрызла совесть. До боли знакомый человек сложил в сумку голубой блокнот. Все разбегались, как крысы по углам. Кто бежал за дозой, кто бежал домой к жене и детям, кто дохрамывал до ближайшего подвала, а кто-то, а точнее я и тот самый тип, расходились по домам. Я натянул очки, чтобы мог что-то разглядеть в этой зимней темноте. Декабрьская стужа заставляла вставать и делать пробежку сотням мурашек по коже, хотя не факт, что это не страх. Меня просто окутывало с ног до головы двоякое ощущение, будто за мной следят, будто за мной идут. Напряжение росло, нарастало и готово было шандарахнуть меня током – вот как росло. Я дошел до подъезда и до фонаря, а затем, мои самые худшие ожидания оправдались – за мной шли, за мной следил тот самый знакомый тип. Я делал вид, что не волнуюсь, сделал вид, будто ничего не заметил, не глянул на свою и чужую тень. Я позвонил в домофон. - Стас, открыв…- последний слог я что есть силы промычал, но мой рот зажала крепкая рука. Она была грубой, не такой нежной, как у Стаса. Я обернулся и попытался вырваться, но меня припер к стенке этот противный мужик. Из домофона доносилось «Рома! Рома?», а я ничего не мог сказать. Надеюсь, в его светлую головушку придет мысль о том, что это не сломался домофон, а что со мной что-то очень уж плохое случилось, и мне явно нужна помощь. Я вгрызся в руку, мужчина ее одернул и схватил мою шею. - Рома, сука, ты меня не помнишь? Я до сих пор грежу о тебе ночами, ты отказал мне второго ноября в десятом классе! Ты…- мой бывший одноклассник говорил о том, что я зазнался из-за популярности в не таком масштабном панковском городе, что я ужасный и гнилой человек, что он все время отслеживал мое творчество, а когда увидел Стаса и мою нежность к нему… Он кричал, словно обезумевший, а я задыхался и начинал всхлипывать от безысходности. Стас резко открыл дверь и пришел, конечно, чуть позже, чем в нужную минуту, но и не опоздал. Воздуха в моих прокуренных и полуразрушенных легких явно не хватало. Стас одернул руку мужчины, оттолкнул меня в сторону и припер его к стенке. Я не хотел просто наблюдать, но страх брал свое, и я отошел подальше, зажав рот руками. Намечалась очень сильная драка, похожая на пьяную, или же на ту, когда дрались два рыцаря за даму сердца. Кажется, это именно она и есть. Я закрыл глаза и не хотел ничего видеть, разыгравшееся воображение и так рисовало не самые приятные картины, основываясь на том, что я слышал. Стас хрипел, ругался, как и мой бывший, в совсем-совсем далеком прошлом, одноклассник. Я покидал эту реальность, медленно сползая по стеночке вниз, к холодной земле, то ли теряя сознание, то ли задохнувшись, то ли просто заснув. Я проснулся лишь от того, что кое-кто такой родной, такой теплый, поднял меня на руки. Я больше мог не волноваться – это точно был Стас, он пах типичным мужским одеколоном, а еще пах просто мужчиной – чем-то коричным, до боли знакомым, тем, что иногда кружило голову, но чаще всего заставляло чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя дома, чувствовать себя, в конце концов, нужным. Мы оказались дома нескоро, как показалось мне, сначала минуты три пытались вызвать старый ветхий лифт, через пару минут он приехал с верхнего этажа, еще через пару минут приехали на этаж, и еще одна долгая минута – и вот, мы дома. Стас включил свет и поставил меня на землю, я стал разглядывать его лицо – небольшой, но заметный синяк на щеке, которую я сразу кинулся исцеловывать, так как чувствовал свою вину. Не думаю, что это поможет, но все-таки уже было помочь нечему, синяки на лице долго не проходят – после пьяных драк я-то знаю, что такое прийти на репетицию с огромным фингалом под глазом, а затем еще и выслушивать нравоучения всех участников группы. Тем не менее Стас оставался спокойным. Он больше волновался за меня – не приставал ли он ко мне, не трогал ли там, где может трогать лишь Стас, не хватал ли за волосы так грубо и так не наигранно, а действительно до боли, как это и делал он. Я закатал горлышко свитера – парочку отметин на шее от грубых пальцев. Это причиняло боль – ведь когда Стас душил меня в порыве страсти, мне это нравилось, пусть и все считали меня больным из-за этого. Но ведь Стас – это свое, это близкое. Привычно теплое, привычно родное. Стас словно бы вспыхнул от злости – он схватил меня на руки, понес в душ, где тусклый свет не давал растеряться. Мы встали вместе под горячие струи воды – Стас хорошо мылил все мое тело, не забывая обласкивать все пострадавшие от грубых прикосновений участки тела. - Подло. - Что подло, Стас? - Я бы не охотился за возможно первой любовью. Он говорил фразу мимолетно, чтобы меня не задеть. Мы стояли на мокром и холодном кафеле вдвоем совершенно раздетыми, обнимали друг друга и не могли оторваться – мокрое тело манило меня, сжимало в своих объятиях и не давало замерзнуть. Только в постели я разрешил дать себе слабину и заплакать, даже не дожидаясь того, когда Стас уснет. Он ничего не ответил. Крепче прижал к себе, словно бы боялся, что меня кто-то заберет. - Ты будешь ходить в другое место, Рома,- тон, нетерпящий возражений, совершенно никаких. Надо же – мой Стас такой прямолинейный, серьезный, ответственный за меня. как будто бы я был котенком. Мы в ответе за тех, кого приручили, и похоже, Стас приручил меня чуть ли не с первого дня нашего знакомства, только вот произнести это, пускай только и у себя в голове, я смог только сейчас. Черная ночная пелена окутывала так же незаметно, как и белое, светлое, пусть и пасмурное утро стягивало с меня одеяло. Наверное, это делал Стас, но его жест означал практически, а может и вообще, все то же самое – настало утро. Мой режим сбился. Ночами я не спал – страсть и вдохновение брали над здравым смыслом верх, и я не спал – писал тексты, обласкивал любимое тело, выстанывал слова или легкую мелодию, ощущая прилив сил и эмоций, и сразу же физическое опустошение, но душевную наполненность до краев. Стас замечал за мной эту странность – порой смешивать творческий процесс с личной жизнью, хотя я мог сказать, что личная жизнь была для меня и так творческим процессом, и наоборот – творческий процесс порой очень удачно и умело заменял мне всю личную жизнь. Мой сбитый режим не давал Стасу покоя – он утомлял меня днем так сильно, как мог, лишь бы к ночи я бы уже валился с ног и засыпал. Но у него не всегда удавалось, а если и удавалось – вдохновение у меня отобрать нельзя, кофе тоже. Если коньяк, водку или просто вино Стас умудрялся очень хорошо спрятать, то кофе он и сам употреблял, так скажем, мы оба сидели на кофе – только Стас пил его, когда хочет, или когда хреново – это как для меня гашиш, а вот для меня кофе был спасительной дозой, у меня были ломки по кофе, я закатывал такие истерики, когда заветная баночка дома пустела. Вот поэтому дома у нас всегда три-четыре банки. Не дай бог не вовремя кончатся запасы – откроем новую банку. Без одеяла было холодно, но Стас был настолько черствым в этом плане, что оставалось искать новое теплое убежище – плед. Еще теплое после сна тело быстро нагревало плед, и можно было бы еще погреться, пока Стас снова не лишал «укрытия». Так можно продолжать до бесконечности, пока не кончатся постиранные одеяла и простыни, ну или пока Стас не накричит, действительно, мы же можем куда-то опоздать. Кофе, утренняя затяжка, пока Стас не видит – глоток коньяка с горла. У Стаса зазвонил телефон – такое непривычное явление для утра, что невольно выходишь через чуть приоткрытую форточку из реальности в сон, из реальности в пущу своего воображения, из реальности – в космос. Невольно ты переключаешься, невольно забываешь, кто ты, и где ты. После похмелья я и не туда долетал – к Сатурну, к Урану, а может вообще улетал из Млечного пути, летел к Солнцу, таял, растворялся, уже капал раскаленными остатками от себя реального на землю… И тут напоминали, что «Рома, не спи». Он о чем-то разговаривал со знакомым, а я до сих пор летал рядом со звездами – я отламывал от них кусочки, кидал в разные планеты, разговор Стаса, и, как я успел понять до полета, Яши, перерос в обычный гул, зато звучали отголоски наших песен. Я приучил себя фантазировать без наркотиков, и медленно проходя заброшенные и пылающие улицы на горящей Венере, я медленно «подплывал» к бегло записывающему номер телефона Стасу, врезаясь в него. Это было фатальным действием для моего межгалактического полета – я отрыл глаза и увидел перед собой не звездное небо, а скромную тесную кухоньку и недоумевающего Стаса. - Дыхни. - Нет. От алкоголя не бывает таких ярких галлюцинаций. Либо я забитый наркоман, либо я больной на всю голову фантазер. Я болен. Стас хочет меня вылечить. *** Стас собирал меня, словно мать ребенка в первый класс на Первое сентября – старательно погладил мне рубашку, штаны, дал носки потеплее, заставил вымыть голову, пусть волосы еще были довольно чистыми, а еще сам меня одел, пока я был где-то в прострации – сидел на диване, словно овощ, смотрел вдаль и думал о Солнце, о прекрасных ярких небесных светилах, пока Стас, чтобы не опоздать, помогал мне одеться. Задумчивость – это удобно. *** Мне не понравилось совершенно ничего – беседы, в которых давят на больное, спрашивают все твои слабости, больные уколы и капельница. Все было настолько мерзко, насколько у меня все было запущенно. По пути к метро уже поздно вечером дико хотелось курить, и я жадно затянулся. Расстояние от метро до реабилитационного центра, что слишком громко сказано, я измерил сигаретами. Три сигареты и полминуты. Мы спустились в небольшой городок сквозняков и странных запахов – на станцию метро. Прибыл поезд. Мы зашли в полупустой вагон – надо же, только полпервого, а народу так мало. Я взялся за поручень, Стас приткнулся сзади и прижался ко мне всем своим большим телом. Мы заняли привычную позицию и поезд поехал. *** Рома был таким домашним и теплым, несмотря на всю его чужую и уличную распущенность. Наркотики и выпивка делают с людьми страшные вещи – Рома утратил свой былой и так достаточно бледный цвет лица, превратившись в бледную поганку, синяки под глазами и скулы явно выделяли его из многих радостных музыкантов, а впалые щеки стали еще более впалыми, утратили свой румянец, Рома поблек и превратился из бабочки снова в гусеницу. Но только внешне. Я не могу себе представить, что он пережил, и никогда не представлю – он ходил с забитыми торчками, отсиживал занятия, чуть ли не стал жертвой изнасилования. Стал спиваться и умирать. Я знаю, что больше никогда не позволю себе потерять настолько близкого и дорогого человека, а потому я покрепче прижимался к Роме, и порой, когда моргал свет, в эту секунду кое-как успевал коротко его целовать – куда-угодно: от шеи до макушки, губы, щеки, скулы. Время будто бы остановилось – сонные люди спрятались по уголочкам, словно крысы – некоторые даже задремали. Нет, это не время остановилось, это поезд почему-то поехал медленно-медленно, словно бы полз, как улитка. Я не терял времени. Рома так уютно вжался в меня, что я не мог этого не сделать – начиная потираться членом меж его ягодиц, я искусывал Ромину шею до крови, вслушиваясь в его сдавленные полу-стоны-полу-визги. Совсем, как девочка-девственница. Но я не стал зажимать ему рот, лишь продолжал тереться, уже более напористо, раздвинув его ноги широко-широко, чуть ли не трахая Рому через одежду. Его стоны – бальзам на душу. То, как Рома был податлив, неизменно радовало меня весь период наших отношений. Он впускал в себя, горячо обнимал, иногда, а точнее, практически всегда отвечал на ласки действиями или звуковым сопровождением – его тело служило целым оркестром. Стоны, тихие, зажатые – виолончель. Повизгивания и хихиканья были скрипками, томные нашептывания моего имени – мягкими басами контрабаса, его голос становился настолько хриплым и низким, когда он был до предела возбужден… Но порой Рома удивлял – на него накатывала волна вдохновения и топила его, он выстанывал мелодии мне на ухо, переходя на визг на высоких нотах. Со стороны это, может, и смотрелось эстетично, я не порно-режиссер, точно сказать я не могу, но вот визг слух точно резал. Я поддерживал его струнно-смычковый и многогранный квартет своим духовым оркестром: от ласковых стонов на ушко, которые были так схожи с нежным звучанием флейты, до невнятного мычания чего-то в родное ухо, что можно было сравнить с довольно низким звучанием кларнета. В метро, под этот гул, вполне можно, да и нужно было, приглушенно стонать. Рома не поворачивался, но и не отстранялся. Пронеслось неприятное чувство, будто на нас все смотрят с укором в глазах, оценивают каждое мое или Ромино действие, даже может конспектируют. Я параноик. Схватив Рому одной рукой за ягодицу, я смял ее так сильно, как только мог, и добился своего – он избавился от смущения и в голос застонал, облокачиваясь о меня и чуть ли не падая. Метро никак не хотело тормозить и ехать быстрее, поэтому, словив момент, когда свет моргнул, я резко развернул Рому к себе, толкая его на сидение и ставя ногу меж его раздвинутых ног, прижимая колено к постепенно твердеющему паху. - Стас,- Рома томно прикрыл глаза и откинул голову назад, подставляя все еще пестрящую отметинами шею,- ты отнесешь меня домой? – он спросил это слегка стыдливо, явно понимая, что зря меня отвлекает от страстных поцелуев. Ему же хуже будет. Моя рука пролезла в его штаны, я наклонился и ловко зацепил зубами припухшие губы Ромы. Он без стыда потянул меня на себя, схватив за хорошенько отросший за это время загривок. Поезд затормозил, причем очень резко – меня хорошенько пошатнуло, и я чуть-было не свалился. Успел схватиться за руку Ромы и сесть рядом. Народ выходил, заходил новый. Рома косился на мой стояк, а я на его, и мы не могли сказать друг другу ни слова, хотя, зачем, если озорной огонек в глазах и так все говорил за нас двоих? До нашей станции доехали только мы и еще пару сонных студентов. Мы пожирали друг друга взглядом, я трепетно обласкивал пальцами худую ногу, которую Рома устроил на моей, студенты спали. Мы вышли прежде чем они успели проснуться. Пустая станция. Ничего не может быть лучше. Рома присел на лавку и наклонился, завязывая шнурки на теплых ботинках. Я молча сидел рядом и ждал. Его натренированные на узлы руки ловко затягивали шнурки, как и ловко завязывали огромные узлы на тонкой измученной шее. Благо, ноги были не так ловки, разум был не настолько ослабшим, а дух был слишком слабым, Рома не мог убить себя хотя бы путем вешания и «выхода» со стула. Я его пару раз чуть не снимал с потолка. Я прекрасно помню, что Рома желал, чтобы я его отнес на руках до дома. Он не забыл назойливо напомнить и шлепнуть меня, словно лошадку, мол, Стас, вези. Я нахмурился, уже хотел все послать к чертям, вроде – что-то не устраивает – сам иди, но Рома так мило ко мне прижался, что я просто не мог не взять на руки это уставшее, сонное и наивное существо.