23

– Такие вопросы, – говорит женщина из телевизора, – быстро не решаются. У нее крупные локоны и ярко розовая помада, она выглядит так, словно родилась под облаком из пудры. Фиш Муни не нравится ее голос и ее одежда, но она слушает, словно зачарованная. – Мы не вправе противопоставлять религию мирским делам, политике и социальной нестабильности нашего общества. Но мы должны выделить первичную задачу и решить ее. Новый законопроект позволит без ошибки расставить приоритеты. Нет монополий на слово Божье, но мы живем в капиталистическом обществе, перед нами не стоит выбор между религией и мирскими утехами, но мы каждый день выбираем между нашим спокойным существованием и успокоением совести. Так не проще ли жить по закону, принять коллективную ответственность? – Ваши оппоненты уверены, что нельзя смягчать слово Божье ради политических целей. Есть приходы, которые просто не потянут возвращения церковного налога, – замечает ведущий. – Люди возмущены тем, что духовное пробуждение и налоговые льготы в проекте нового закона поставлены на одну линию. Конечно же, это не так. Мы понимаем, что нельзя прописать в законе силу Господа. Но мы также уверены, что будущее за личной ответственностью, не основанной на чувстве страха. – Мы говорим о Готэме. – Мы говорим о людях. Люди везде одинаковые. Многие отрицают это, но вера не далеко ушла от надежды, мы же хотим найти реальное решение. Чужие шаги отвлекает Фиш, она выключает звук и поворачивается к гостю. – Харви, –тянет она, расплываясь в хищной улыбке. – Фиш. Они обмениваются быстрыми поцелуями в щеки, рука Фиш скользит по плечам полицейского. Всего мгновение – потом они снова на расстоянии пары шагов. – Что привело тебя в мою скромную обитель? – ухмыляется Муни. –Может быть, ты наконец-то пришел только для того, чтобы промочить горло, приятно провести время? – Рановато. – Харви оглядывается. Клуб пустой, тихо играет джазовая мелодия, на сцене репетируют танцовщицы. Номер еще сырой, и они то и дело останавливаются, чтобы обсудить спорные движения. – Но от хорошего виски не откажусь, – добавляет Буллок, и Фиш заходит за стойку бара. – Слышала что-нибудь о Гарольде Стоуне? Говорят, его тренер твой завсегдатай. Фиш поджимает губы, вспоминая что-то неприятное. – Его тренер – любитель поплакаться в жилетку, или, точнее, – на грудь моих девочек. – И на что же он жаловался в последний раз? – Харви, милый, ты же знаешь секрет процветания моего бизнеса – тайны сильных снаружи, но слабых внутри... Эти люди раскрываются – мои беззащитные нежные бутоны – и я оберегаю их от непогоды, а твой взгляд сегодня уж очень холоден. – Это все работа, ты же знаешь. – Знаю. – Фиш закуривает. – Стоуна не больно-то любили, – после паузы начинает она. – С тех пор, как его уволили из тренировочного центра – совсем озлобился. Вспыльчивый мудак, руки распускал не только на ринге, мои девочки его не жаловали. – Он часто тут бывал? – Кого здесь только не бывает. Рада, что он сдох, не терплю собак без намордников. – Может быть, он кого-то разозлил? Кроме тебя и твоих девочек, конечно. – Проще сказать, кого – нет. Но ради тебя я постараюсь найти особенное имя. Мы ведь все еще хорошие друзья? Буллок кивает. Делает глоток. – Когда-то и ты был диким псом, – улыбается Фиш. Женщина с экрана поправляет микрофон, пристегнутый к блузке, и смотрит прямо в камеру. Ее губы повторяют: «будущее».

***

– Позволь мне уточнить: ты добываешь сведения у правой руки Кармайна Фальконе? – спрашивает Гордон, поднимая взгляд от документов. Харви вешает пиджак на спинку стула и потягивается. Их рабочие места друг напротив друга, их никто не слышит за общим гомоном, поглотившим участок – сегодня новая волна беспорядков. Люди поделились на два лагеря из-за нового законопроекта. Мэр избегает комментариев. – А как по-твоему эффективнее всего вести дела? Надо спрашивать у тех, кто знает наверняка. – И чем же ты платишь за информацию? – Хватит уже, бойскаут, – огрызается Буллок. – Тоже мне, ангел выискался. Ты детектив. Значит, ты уже запачкал свой белый плащ. Ты стал сторонником жесткой линии поведения, ты смотришь на место преступления и не испытываешь страха. Со всеми своими знаниями, после того, на что ты насмотрелся, подсознательно ты начинаешь презирать наивных людей, которые позволили себя облапошить. И не говори, что это не так. Ты уже поставил себя выше других, точно так же, как это делает преступник. Но на коллегу не плюй. Не надо этого, и так хреново. – Ого, – выдыхает Гордон, удивляясь первой длинной тираде, первой отповеди от грешника. – Вот это тебя разобрало. Ты что, пил? Хотя бы узнал что-то полезное? – Скоро узнаю. – Голос напарника напоминает Гордону предупреждающий рык животного. Решив больше его не трогать, Гордон возвращается к документам. Еще ни разу по возвращении в город ему не удалось как следует выспаться. Шум улиц его не беспокоит – беспокоят соседи. Сегодня, не выдержав, посреди ночи он вскочил на ноги и вышел в коридор. Долго колотил в соседнюю дверь – ноль реакции. Музыка все равно играла, но никто не откликнулся и не открыл. Он отступил к себе, когда его посетила мысль вышибить дверь и избить жильцов. Не нужно этого. Злости не нужно. Теперь у Джима Гордона покрасневшие глаза, от пяти кружек кофе подряд немного дрожат пальцы, галстук нещадно давит, мешая вздохнуть. Звонит телефон. – Детектив Джеймс Гордон? – спрашивают его, не дав возможности представиться первым. Официальные слова застревают в горле. – Эмм, да. Чем могу быть полезен? – Он устало трет глаза, кончиком остро заточенного карандаша отслеживает сухие строчки отчета. – Мне звонили насчет встречи с полицейским, ведущим дело Стоуна и Барнетта. – А, – понимает детектив, – специалист по истории религии. – И это тоже, – соглашается голос. –Я хотел предупредить вас, что в связи с обстоятельствами не смогу прийти на условленное место встречи. Гордон чувствует раздражение. Он сжимает телефонную трубку. Сжимает зубы. – Но смогу быть в участке уже через тридцать минут. Вы будете на месте? – быстро спрашивает позвонивший. И снова Гордон запинается. Ну что за день такой? Он пытается вспомнить, представились ли ему, и не может. – Да-да, конечно. Так будет даже лучше, – поспешно отвечает он, пытаясь скрыть облегчение. – Чудесно. – Собеседник улыбается. Гордон чувствует это по голосу и чужому выдоху, призрачное прикосновение которого можно ощутить своей кожей. Он кладет трубку на рычаг и возвращается к записям.