23

Коллеги продолжают спорить, кто лучше: Готэм-Найтс или Готэм-Гриффинс, но Гордон слишком безразличен к бейсболу, и все, о чем он мечтает – это минутка тишины. Капитан уже дважды пыталась перекинуть его на другие дела, и только сила убеждения помогла Гордону удержать позиции. – Если это эпинефрин, – говорил Нигма, – то у нас проблемы, его нельзя обнаружить. С калием было бы проще. Или же мы действительно допускаем вероятность того, что жертвы видели исчадий ада, но тогда, боюсь, я бессилен. Гордон сверяется с часами. Пора бы. С нижнего уровня доносятся крики, к которым он почти привык. Найтс или Гриффинс? Яд или Ад? Кровь на стенах оказывается свиной. – Ты не остановишься, никогда, потому что если остановишься и обернешься, то поймешь, что совершенно обессилен, – бормочет Буллок. – Может быть, они тоже этого боятся. – Он кивает в сторону камер. – Последние несколько недель я мечтаю только об одном: накачаться до отключки. Это остановка без переосмысления. Вот что нам крайне необходимо, знаешь? – Бог же бессмертный, – говорит он, игнорируя взгляд напарника. Гордон смотрит исподлобья. Без слов просит заткнуться. – Вот если бы влез в наши шкуры, каждый день боролся бы за возможность сделать следующий вдох, вот тогда бы мы могли обсудить с ним детали загробной жизни. А пока пусть идет на хрен. Буллок скребет шею. Цепочка с крестиком щекочет кожу. Гордон видит, как от лестницы к их столу движется темная фигура и прикрывает глаза. Только не это. Священник. Их консультант – гребаный священник. Жизнь не может быть так жестока. Невысокий, худой, даже хилый, молодой, он затянут в черную сутану, и Гордон морщится, пока тот слишком далеко, чтобы заметить. Другие ограничились бы повседневной одеждой, оставив только колоратку, но этот явно предпочитает полное облачение. Может быть, считает, что сутана придает ему значительности, может быть, кичится своей «близостью к Богу». Может быть, знает цену униформе. Гордон настраивается на вежливый профессиональный разговор. Если будут проповеди – он выдержит. – Освальд Кобблпот, приходской викарий, – представляется священник, останавливаясь у стола. Гордон уже на ногах и протягивает ему руку. – Я звонил вам недавно. Благодарю, что вошли в положение. – Детектив Гордон, – спасибо, что пришли. – Те, кто не борется со злом, помогают его свершению, – откликается викарий. Смотрит в сторону и приветствует Буллока, тот бурчит что-то неразборчивое и утыкается в документы. – Итак, – Гордон подбирает папку с документами, но викарий останавливает его жестом руки. Взгляд его светлых глаз неуловимо меняется. От уверенного к неожиданно жалобному и извиняющемуся. – Мы можем поговорить наедине? – просит он. Гордон отводит его прочь от стола. В царящей суматохе участка можно не беспокоиться, что их кто-то услышит. – Вы не представляйте, детектив, как мне неловко просить вас об одолжении, я ведь не сделал ничего, чтобы помочь вам с расследованием, но боюсь, что дело не терпит отлагательств. Я вынужден надеяться исключительно на ваше понимание. – Что вы хотите? Отец Кобблпот смотрит по сторонам, находит то, что искал, и застывает. – Видите ли, с недавних пор я несу ответственность за приют при церкви Святого Иосифа. Сегодня был арестован один из моих несовершеннолетних подопечных. Я уверен, что произошедшее было ошибкой, недопониманием между моим мальчиком и вашими коллегами, но я наслышан о методах, которые якобы могут использоваться против него… Викарий запинается. – Вы просите меня об одолжении? – изумляется Гордон. Вот черт, это даже не штраф за неправильную парковку. – Поверьте, в приюте мальчику будет назначено правильное наказание, но он не сделал ничего, чтобы заслужить ночь в компании отпетых преступников, которые, вне всяких сомнений, окажут на него дурное влияние. – Вы поэтому приехали в департамент? За своим подопечным? И как часто вы это делаете? Священник кротко улыбается. – Могу лишь сказать, что до этого я ни разу не обращался к полицейскому с подобной просьбой. То, что я слышал о вас, детектив, позволяет мне питать надежду на справедливость. – Вы не слишком-то радушны к моим коллегам. –Я слишком озабочен благополучием своих юных подопечных. Если я был излишне резок, то только из страха потерять время. – Как зовут парня, и в чем он провинился? – переходит к делу Гордон. – Эрни Маккей, мелкая магазинная кража, – поспешно отвечает викарий. – Приход обяжет его отработать городу каждый цент. – Не сомневаюсь. Ждите здесь, – коротко распоряжается Гордон и спускается на первый уровень. Мальчик обнаруживается в «обезьяннике», он довольно крупный, его темная кожа блестит от пота, левый глаз опух, одежда измята. Он хмуро косится на Гордона, когда тот беседует с задержавшим его полицейским, а когда дверь открывают, не спешит выходить. Словно дикий загнанный зверь, он втягивает голову, смотрит враждебно и опасливо. – Я не буду никого сдавать, – твердит он, когда Гордон вытаскивает его за шкирку. – Я знаю, как тут все делается, я вам не крыса какая-нибудь. Он действительно не должен был оказаться за решеткой – успел скинуть ворованное, но вступил с охранником в перепалку. – Он был паскудным расистом, этот жирный хрен, – ругается Маккей, объясняя свой арест. – Да и фараоны были не лучше. – Полегче, – сквозь зубы цедит Гордон. Он передает парня в руки священника, и тот приветственно ерошит Маккею коротко стриженые волосы. Голова мальчишки, плавно переходящая в линию плеч, качается от прикосновения вместе с крупным телом. Он выше священника, но сгибается под легким прикосновением и долго смотрит викарию в глаза. – Ну, все уже, все. Для глаза попросишь у Ольги замороженного горошка, – успокаивает переростка викарий. Гордон молчит о том, чего ему стоило это освобождение, о том, что теперь должен тем, кто внушает ему отвращение: продажным и скользким копам. Он чувствует чужие взгляды, направленные в их сторону. Отец Кобблпот постепенно приковывает к себе внимание. Гордон видит глумливые улыбочки и понимает, что впереди его ждет поток шуточек. … что дальше, бойскаут, обратишься к экстрасенсам? … гадалки уже сделали за тебя работу? … и сколько молитв стоит одно раскрытое дело? … и вся зарплата на пожертвования… – Я отвезу вас к приюту, – решает Гордон. Перед тем, как ответить, викарий смотрит на него серьезно, оценивающе. На губах лишь намек на улыбку. Затем, немного фамильярно, он благодарит: – Спасибо, Джим. И улыбается по-настоящему. На полпути машина попадает в пробку. Толпа протестующих окружает правительственное здание. Джим читает на плакатах: «Руки прочь от нашей веры!» Викарий подчеркнуто не смотрит в сторону толпы, и Джим не говорит ни слова. Когда в приюте они поднимаются к административному этажу, навстречу им выбегает стайка детей. Громко споря и смеясь, они летят вниз, к столовой. Джим сталкивается с одной из девочек, но она, кажется, не придает этому значения – спешит дальше. Викарий отправляет Маккея в комнату для ожидания и приглашает Гордона в свой кабинет. – Может быть, вы хотите чая? Кофе? – предлагает он. – Я бы хотел перейти, наконец, к делу. Викарий кусает губы. – Извините, только одна минута, я обещаю. – С этими словами он выскальзывает прочь в коридор, и Джим тяжело вздыхает. Он ожидал нотаций, а получил… не пойми что. Он нервно стучит кончиками пальцев по папке с делом. Оглядывает кабинет. Вполне приличная комната. Из атрибутов церкви – только распятье на стене. Мебель дешевая, но сделана добротно. Когда викарий возвращается, детектив рассматривает корешки книг. – Вот, – говорит отец Кобблпот, протягивая Гордону что-то темное. Тот не сразу понимает, что это его собственный бумажник. – Что за?.. – Всего лишь небольшая демонстрация таланта одной из моих подопечных… Бумажник полицейского. Она выиграла бы соревнование. Судя по голосу, он совсем не сердится, скорее… да, так и есть, он гордится. И потому Гордон не может злиться, он ждет раздражения, стыда за свое ротозейство, но кроме удивления и странного воздушного желания ухмыльнуться он не чувствует ничего. – Ваши дети соревнуются, кто украдет больше? Поэтому Маккей оказался в участке? – Некоторым детям нужно время, детектив. Они приходят сюда испорченными, а наша задача – вернуть их к свету. Не злоба наш враг, а подростковое упрямство. Такое не решить из места в карьер. – И вы даете им свободу? – Свободу выбора нам подарил Господь, детектив. Мы лишь напоминаем о ней. – Какой странный способ воспитания. Освальд обходит стол и садится напротив Джима. – Итак? – Да, – спохватывается Гордон, пряча бумажник и раскрывая папку. Он выкладывает перед викарием фотографии. – Предупреждаю, зрелище не для слабонервных.