В западне

Сидеть дома становилось невыносимо. Я начал сходить с ума. Стас проводил со мной много времени, но в основном по ночам. Его расписание состояло: утром — школа, вечером — тренировка, ночью — моя постель. Родителям он врал, придумал историю про мифическую девушку, типа «первая любовь», и оправдывал этим своё отсутствие дома. Бывало иногда, он все же говорил, что остается у меня, типа мы играем в плейстейшен, которого у меня не было. И теть-Света разрешала ему это, очевидно, понимая, что я совсем один, и Стас делает доброе дело, общаясь со мной. К тому же ей было спокойнее знать, что сын находится в соседней квартире, чем шляется неизвестно где с какой-то непонятной подругой. Хотя, если бы родители узнали истинную причину нашей внезапной дружбы, я уверен, они бы согласились на любую беременную даже не от их сына проститутку, которую бы он привел жить с ними под одной крышей, только бы больше никогда не слышать об истинном его увлечении. Но видимо, ничего «плохого» о собственном ребенке они подумать не могли и спокойно разрешали ему у меня оставаться. Я не ходил в школу, я никуда не ходил, иногда по ночам мы выбирались в магазин, и в такие вылазки почти до утра гуляли по пустым зимним улицам, вдали от нашего района. Стас влюблялся все сильнее, и я чувствовал, как его нервировала эта привязанность, а именно то, что о своих чувствах к нему я молчал. Наверняка, он думал, что я скучаю по Владу, и отчасти был прав, но только отчасти. В основном же я был озабочен своей свободой, точнее ее отсутствием, я задыхался здесь, и я не был уверен в том, что Стас действительно серьезно думал о побеге. Казалось, он просто пудрит мне мозги, обещая найти денег, прекрасно понимая, что я попал в зависимость. Но и я тоже прекрасно усвоил, что слепо верить нельзя даже самым близким, поэтому решение вернуться на вокзал не заставило себя долго ждать. Руки зажили, и больше не было очевидных причин сидеть дома, отдав свою судьбу на волю человека, преследующего мутные цели. Я должен был сам позаботиться о себе, перестраховаться. К тому же, деньги никогда не бывают лишними. *** Вернувшись домой около трех утра, я еще даже не успел снять куртку, как услышал стук в дверь. Черт, неужели он не спал и палил, когда я вернусь. Я открыл. Он раздраженно толкнул меня внутрь, заходя следом. — Ты охренел, что ли? — снова этот злой взгляд, нервно подрагивающие пальцы и блеск в глазах, будто у него лихорадка. — Где ты был? — но увидев мои руки, он все понял. — Твою мать, Жень. Какого хрена? Сняв куртку, я пошел промыть по новой изуродованные ладони. — Я не могу сидеть и тупо ждать, когда ты принесешь денег. — Ты серьезно? Ты больной, что ли? — он стоял в дверном проеме, скрестив на груди руки, видимо, чтобы мне не залепить, потому что я чувствовал, что он из последних сил пытается сохранять хладнокровие. — Мы ждем твоего совершеннолетия, вообще-то. — Не смотри так, я просто должен что-то делать. — Делай что хочешь, только не надо себя калечить! Задев его плечом, я вышел из ванной. — Ты ведь не веришь, что я найду бабки. В этом все дело? — Да, не верю! Ты ничего мне не должен! Что тебе помешает кинуть меня?! Стас как-то обреченно прислонился к стене. Я ждал ответа, забинтовывая раны, но зря — он продолжал молчать. И тогда я понял, что, наверное, перегнул палку. — Я совсем тебя не знаю, как я могу полностью тебе доверять? — Но я же тебе доверяю! — Ты ничего не потеряешь от моего обмана, а если предашь ты — у меня в сотый раз рухнет жизнь! — …Ты так нихрена и не понял. — Стас… — Почему ты не предупредил, что уйдешь? — А ты бы отпустил? Или, может, со мной бы пошел? Снова молчание в ответ, и по выражению лица я вижу, что его напрягает, как цинично я выставляю на посмешище его чувства. Он бы пошел, и ему это не казалось таким глупым. — Стас, ты ничего мне не должен. Не обязан меня опекать. Я сам выкручусь. Это мой путь. — Выкрутишься? Неужели? Теперь меня зацепил его насмешливый тон: — Представь себе. — Ты идиот просто! — он толкнул меня, и я влип в стену. Снова этот взгляд, как тогда, у забора, и снова страх внутри. — Да что с тобой такое? — я психанул, попытался уйти, но он лишь преградил путь. — Тебе сказать, что со мной? Я думал, что больше тебя уже не увижу! — Да с хуя бы это? У тебя паранойя, что ли, разыгралась? Стас выдохнул, хотел что-то сказать, но не решился. — Видишь? Нечего так переживать, — ответил я, уверенный в своей правоте. — В городе Монах объявился, — он склонился к моему лицу. — Знаешь такого? *** Будто кислород выкачали, я не мог сделать вдох, говорить и моргать я тоже не мог. — Его опознали по камерам. Вот так совпадение. Ты. Он. Это захолустье. Мы же оба знаем — тебя ищут и, видимо, скоро найдут. Перед глазами непроницаемое лицо начальника безопасности корпорации моего отца: прозрачные рыбьи глаза будто смотрят в самую душу. «Здравствуйте, Евгений Александрович, как учеба»? — я вспомнил, как много времени он проводил в нашем доме, как учил меня играть в нарды... Они вычислили. Внутри все сжалось от неправдоподобного, сюрреалистического ужаса, будто я — Алиса, застрявшая и сдыхающая от нехватки кислорода в кроличьей норе, прощающаяся с надеждой попасть в ебучую «Страну Чудес». Ища опору руки уперлись в стол. Затошнило. — Но как? Как они нашли? — Не знаю. У отца на работе все на ушах стоят. Сейчас отрабатывают все возможные причины его появления здесь. И склоняются все больше к единственно верной — он ищет ниточки, ведущие к бывшему боссу. И что-то привело его в этот город. Скоро и фэсы на вас выйдут. Проверят списки приезжих за последнее время, поднимут базы… Ты знаешь, что такое поддельные документы? В качестве прошлого — белый лист, ни сведений о работе, ни данных о ранее выданных паспортах, ни номера диплома — ни в одной базе ничего не найдут, лишь липовый номер социального страхования, и, возможно, еще медицинского полиса. В остальном — вас будто никогда не существовало до переезда сюда. Призраки. Вас вычислят в любом случае, только кто будет первым? Фэсы или ОН? Властей я не боялся, я боялся попасть в руки к прямым врагам отца. Боялся до смерти. — Я думал, ты уже у них… Только сейчас я понял, что Стас пережил за время моего отсутствия. — Почему ты не сказал, что уйдешь?… — в глазах искренняя боль. — Прости. Я идиот. Он притянул меня к себе за кофту и, коснувшись губами моего лба, выдохнул: — Ты же обещал… Я сжал его руки на своей шее, давая понять, что сожалею о тупом поступке. — Я думал… Я боялся, что больше никогда тебя не увижу. — Прости меня. — Единственная объяснимая причина, почему ты все еще здесь — это твои ночные вылазки по крышам и игнорирование школьных занятий… Ты умудрился залечь на дно не только для учителей и Денисовой шайки, но даже для этих головорезов стал невидимкой. — Стас… — собственный голос, надломленный от страха и отчаяния, голос, умоляющий даже не о помощи, а о спасении. Сколько же раз я не открыл им дверь, думая, что это либо учителя из школы, либо инспекторы из органов опеки? Его объятия были сейчас самым необходимым на свете. Я прижался к нему всем телом и больше не стеснялся собственной дрожи. — Что же делать? — Слушать меня и выполнять, что говорю, — беглым поцелуем он коснулся моей щеки и прижал крепко, уткнувшись мне в плечо. Я почувствовал буквально физически — он не врал, когда говорил, что любит. — Нужно уезжать… Завтра тебе восемнадцать, ты сможешь купить билет, разрешение родителей больше никто требовать не будет. Мы уедем. Возьмем билеты и свалим отсюда. В подтверждение слов он судорожно зашарил по карманам и достал две растрепанные пачки денег. — …Откуда это? — я уставился на рассыпавшиеся по столу тысячные и пятитысячные купюры. — Снял с карты свой фонд на машину. Мне подарили на восемнадцать, но прав еще нет, поэтому покупка отложилась. Я замялся, не зная, что сказать. — Будешь снова утверждать, что я не должен делать этого? Твоя жизнь на карте, Жень. — Я знаю... — я тупо уставился, переводя невидящий взгляд со стола на Стаса и обратно, потом посмотрел на свои руки и снова на бабки. — Так и думал — всё, отвисай. Но было невозможно поверить в то, что Стас, не задумываясь, решился на то, на что Влад не смог. Даже больше — Стас спёр семейные деньги, хотя фактически и отложенные на его тачку, но номинально, все-таки, принадлежащие семье. — С мамой все нормально будет, ей вряд ли что-то угрожает. К тому же из больницы трудно выкрасть человека… — Как же твои родители, что ты им скажешь? — Это уже моя головная боль, не заморачивайся, — он стоял, пересчитывая бабки, сортируя их по номиналу, а я не верил, что мы всего лишь в шаге от спасения, осталось дождаться моих восемнадцати, то есть просто дожить до полуночи. Горячие волны разливались от глаз все ниже по лицу и телу, и тут же по теплым потокам внутри пробирал озноб. Руки онемели, и пальцы заходились покалываниями. Вся моя нервная система давала сбой. Так всегда в шаге от желаемого начинаешь сомневаться в истинности происходящего, щипать себя и колоть, чтобы проснуться и одновременно бояться этого пробуждения. Сон внутри сна. Ни жив, ни мертв. И в горле застряли слова: «Ты сделал, ты помог, а я идиот, лишь зря искалечил руки». — Спасибо, — шаг навстречу и, как завороженный, смотрю в серьезные глаза. — Всё правильно, почти триста тысяч, — он говорит сам себе, нервно перебирая купюры в свете монитора компа — мы уже привыкли существовать без света, чтобы окна снаружи казались пустыми. Я положил руку на твердое предплечье. Теплый, мягкий свитер невесомо прикрывает крепкую плоть, и кожа пахнет… Кензо… И его запах пробивается сквозь тонкий аромат зеленого чая и морской соли. Стас оторвался от пересчета и посмотрел на меня, сверкая довольной хищной улыбкой, а я завел его руку, сжимающую бабки, себе за спину и прижался к теплому, сильному Стасу. Обхватил крепкую шею и просто дышал его запахом, спасительной теплотой. — Жень, ты чего? — он попытался посмотреть на меня, но я не дался. — Всё хорошо, я с тобой, — он больше не пробовал заглянуть мне в глаза, он и без того знал, что я плачу, просто положил руку мне на затылок и прижал крепче, перебирая пальцами мои волосы. — Все хорошо будет, мы выберемся. И это «мы» — в самое сердце. Я услышал то, что было важно, и от этого стало еще страшнее — теперь у меня снова появилось, что терять. Поцелуй за поцелуем, нежные касания. Все, что было до тебя, лишь иллюзия жизни. И это не любовь, во всяком случае, не то, что я принимал за любовь раньше. Страх потерять тебя, еще до конца не ощутив вкус обладания. Ты настоящий, самый настоящий за всю мою жизнь. Холодные руки уже под толстовкой, я глажу его спину, понимая, что ничего не понимаю. Просто чувствую его: жизнь под руками, стук сердца и кровь по венам. Теплый. Нежная кожа, нежнее, чем казалась при первой нашей встрече. Родинка на лопатке, одна… вторая. Линия позвонков, изгиб, а ниже — круглые, тренированные ягодицы — сильный. Сжимаю руку и чувствую, как там он становится твердым. — Страшно, больно, хорошо — не важно, ты всегда хочешь… — нежные губы шепчут в ухо, а пальцы уже тянут вниз замок моей толстовки. — Я такой… Что поделать? — Ничего… Мне другого не надо. — Мне тоже… Его всегда начинает трясти от моих намеков на взаимность, вот и сейчас снова этот гулкий стук разгоняющегося сердца под моими руками. Ты лишь кажешься сильным. Как же больно тебе наверное было, когда я ушел, оставил одного ждать неизвестно чего, и забыл о тебе… Как можно было о тебе забыть? Толкнул меня на диван, что стоял рядом, под окном. Мягкий мамин диван, она любила красивые, уютные вещи… Звон пряжек на ремнях, шорох стаскиваемых джинсов. Теплая кожа стройных ног касается моей. По ладоням ток — каждое прикосновение обжигает. Член горячий… Такой твердый и горячий упирается сзади. Плевок на ладонь, мучительное ожидание. Я чувствую, как он вздрагивает от нетерпения. Вздрагивает и дышит прерывисто, поверхностно… Один палец… во мне, и я выгибаюсь, уткнувшись лицом в подлокотник дивана. Стас пристраивается сзади, раздвигает мне ноги шире, свободной рукой проводит по моему члену, второй палец… — Ах… На смену пальцам приходит головка, трется, упирается. Раз, другой. Немного сильнее напор, движение бедер и… Он внутри, туго и тесно вошел, без резинки так горячо и остро. Приятно. Сжимая бедра, он трахает меня. Трахает… Трахает… До красных отметин на коже, до сведенных мышц бедер, до содроганий внутри. Джинсы спущены до колен и мешают раздвинуть ноги шире, чтобы он взял глубже. Его руки под толстовкой гладят поясницу, задирая кофту выше, он целует мою спину, принуждает лечь полностью, и сам ложится сверху. Теперь я так отчетливо чувствую эту глубину в себе, что кажется, душа вот-вот оторвется от тела. Поцелуи горячих губ на шее, и руки упёрлись в диван по обе стороны от меня. Я вижу побелевшие костяшки пальцев и чувствую, как шнурки его толстовки, покачиваясь при каждом толчке, касаются моей спины. Он задерживается во мне каждый раз на мгновение и выходит почти до конца, снова и снова, я же хочу, чтобы был во мне всегда и трахал быстрее. А он имеет с оттяжкой, доводя до исступления, и я начинаю все сильнее приподниматься, чтобы самому насадиться, но Стас лишь припечатывает меня обратно к дивану, держит мои бедра, всё также беспощадно медленно меня натягивая, будто боится, что всё это когда-нибудь закончится. — Сильнее, прошу… — хватаюсь рукой за его бедро, пытаясь удержать в себе, но он снова выходит почти полностью и возвращается обратно, как будто издевается. — Прошу тебя, Стас… Он ложится сверху, полностью меня накрывая и, сильнее впуская его, я пытаюсь зажать глубоко внутри себя член, пока могу. Он двигается быстро, амплитуда минимальная. — Да, так… Еще… Не останавливайся. И снова выходит, сука… — Скажи, что мой… Теперь я понимаю — это шантаж. — Скажи, что ты мой теперь… — Я твой… Твой… Я твой, Стас… Я буквально чувствую, как мои слова доводят его. Он стонет, целуя куда придется, обхватывает мои плечи и долбит так, как мне нужно — быстро и сильно, всё время во мне оставаясь. Вспышки света, мир вокруг дрожит. Член стимулирует точку внутри так неистово, что, захлебнувшись эндорфинами, я кончаю на мамин любимый диван, пачкая живот и обивку, но плевать. У Стаса сверху тоже последние мгновения, я знаю, моих стонов он долго не выдержит. Последний всполох серебристо-лунного цвета перед глазами. Зажимаю его в себе и чувствую, как порционно он вспрыскивает в меня горячую сперму. — Твой… Я твой…