Безудержный порыв

*** Мерлин. POV Прекрасный сон обернулся кошмарным. Не надо было целовать Артура! Не надо было так стараться сделать ему как можно приятнее… Но что толку теперь стучаться головой о тюремные стены, мечтая сгонять в прошлое и подстелить соломки. Смерть, так смерть… Который год я готов встретить ее каждый новый день. Я получил его. Он был моим! Артур отвечал мне, ему было со мной хорошо! Так что оно того стоило… Даже его вспышка ревности, даже от нее тепло на обливающемся кровью сердце. А твое сразу же верно подсказало тебе лишь кажущегося соперника — в моем их у тебя, Артур Пендрагон, нет. Разум подсказал затем Гвейна, всем на беду оказавшегося у нас на пути. Подсказал и тоже не сильно ошибся. Гвейн не раз старался навести меня на почти недвусмысленный разговор. Всегда касался при случае и надолго задерживал ладонь на моем колене, руке или спине, стараясь незаметно погладить. Те неосторожные слова признания моих чувств к тебе — я хотел поставить ими точку, воззвать к лучшим чувствам в нем самом. Попросить таким образом сберечь нашу с тобой, Артур, тайну. Гвейн не подлец, честнее и благороднее рыцаря, чем он еще поискать! Только одного такого же еще знаю — Ланселота… Да, мы очень сблизились. Близкая дружба часто незаметно перерастает во что-то большее, как принято говорить. Благодатной для этого почвой стало и то, что оба мы сильно любили, но не могли быть с теми, кого любим. Надо же было всему сложиться так, что любимые нами люди были не с нами, а друг с другом! У нас обоих с Ланселотом, хоть и по разным причинам, не было шансов на взаимность с теми, за кого бы мы с легкостью приняли смерть. Ланселот так и поступил в итоге… Любовь всей моей жизни ты, Артур Пендрагон. С тобой мне не быть. Я всегда это знал. И в итоге все равно не ошибся… Узнать вкус губ другого мужчины, изведать все то запретное и невозможное между нами, мой король. Почувствовать крепкие мужские руки, такие же как у тебя, Артур, такое же тело… С Ланселотом мы оба из бедноты. Гвейн благородной крови. Может, поэтому моим первым и последним до тебя мужчиной стал Ланселот. Гвейн — это уже как измена тебе, король Камелота и моего возжелавшего невозможного сердца. Как мне было назвать тебе его имя, как?! Добить тебя тем, что Ланселот играючи уведя у тебя королеву, еще и меня… того на этого… Я не мог причинить тебе еще и такой боли, Артур. И причинил другую… И готов заплатить. Но то, что я утащу за собой ни в чем таком особом не повинного Гвейна… Как все могло зайти так далеко, закончиться таким… Шаги! Твои шаги, Артур. Я безошибочно узнаю их из тысячи тысяч, они отдаются прямо у меня на сердце, тактом им. Ты пришел… Пришел! Мне неважно почему, зачем, для чего! Увидеть тебя хоть еще раз… Рядом. Не на высоком замковом балконе, когда палач будет набрасывать мне на шею петлю… — Назови имя, Мерлин. Сделаешь это, и я сохраню тебе жизнь. Смотрю на тебя неотрывно, напитываясь напоследок дорогими чертами. Через железные прутья разделившей нас решетки, как будто мало нас разделяло раньше, с первого дня встречи. — Мерлин, назови имя. Будешь жить. — А зачем? — с горечью усмехаюсь я, не подходя к тебе, чтобы не вызвать отвращения. Ты наверняка сотню раз представил себе, как меня имели во все места твои рыцари от первого до последнего. От этой мысли камень на душе. У тебя, уверен, тоже… — Тебя я все равно потерял. — Снова лжешь. — неприязненно кривятся губы, буквально только что целовавшие меня так, что дух от истомы захватывало и поджилки тряслись, — Как и когда сказал, что любишь. Мерлин, зачем? К чему тебе было это все? Чего ты от меня хочешь? Зачем целовал? — Тебя хочу. Люблю. Потому и целовал. — Врешь. Имя, Мерлин. Последний раз спрашиваю. Что, не можешь всех сразу вспомнить? — Зачем ты так, Артур… — сжимаюсь я, роняя голову на руки. — Я еще и виноват! — Знаете что, сир, — взвиваюсь я с пола у стены на ноги и подлетаю к решетке, — Больно вы быстро отозвались на мой поцелуй. Никакого неприятия в вас не вызвавший. Почему я не смею упрекнуть вас в том же — сколько, чего, как и с кем из достойнейших рыцарей было у вас?! Совсем я голову потерял, так с королем разговаривать. Кстати, да, уже потерял, больше терять, как бы, и нечего. — Ага! Так это один из рыцарей Камелота! Так и знал! — моментально ухватывает Артур суть и рычит мне прямо в лицо, схватив за отворот куртки и дергая на себя, — Имя! — Убивай, — ровно произношу я, не делая и попытки освободиться. Я дышу твоим дыханием, снова чувствую твое тепло, запах волос… Это бы и стало моей последней просьбой умирающего. Снова почувствовать, ощутить все это. Тебя. Артур в отталкивает меня прочь. Не брезгливо, чего я так боялся. Негодующе, разгневанно. Я вижу, как глубоко ты мною оскорблен. И только теперь до меня доходит, что… это у тебя как раз, скорее всего, ничего с другими парнями никогда не было!.. Ты захотел именно меня! Неужели, тоже любишь… Что я натворил!.. Стоим молча, не отводя друг от друга глаз, трудно переводя дыхание. — Ты не просишь за Гвейна? — Смысл? Добивать его своим за него перед тобой заступничеством? — теперь Артур точно утвердится в своем мнении, что это он! Проклятье… Гвейн, прости, я не хотел тебя подставлять! Что ж за день такой… С колдовских разборок, о которых Артуру лучше не знать, начавшийся, вот меня и не было так долго. И самого Артура Пендрагона не было бы уже — в живых. Все как обычно, чего уж там. Артур вдруг сникает на глазах, взгляд и тот потух, как у мертвеца. — Артур… — едва слышно, внутренне похолодев, окликаю его я. Делаю неуверенный шаг вперед, протягивая руку, как будто хочу не то пожать его собственную, не то пожалеть, сам не разберу, — Прости… Не слова не говоря, король вынимает из кармана куртки ключ, отпирает дверь, рывком распахивает и тыкает большим пальцем за спину. — Убирайся. Стою не шевелясь. Нет сил шелохнуться. Нет сил уйти… — Чего смотришь? Вон, я сказал! Гвейну твоему ничего не сделается от ночи в застенке. Пусть остынет. Я ударил его первым. Стражу отпустил, чтобы нас никто тут не услышал, иди, не бойся, мы одни. — с каждым словом из Артура словно утекали по капле жизненные силы. Но, так ничего от меня и не дождавшись, он вызверился снова, — Прочь! Видеть тебя больше не желаю! — А не пойду я никуда! — не менее яростно бросил я, усаживаясь обратно и скрещивая на груди трясущиеся руки. Боги, чего я творю, а, вы не знаете?!.. Я точно нет. — Ч…то?!.. — теряет Артур дар речи от такой наглости. — Вы слышали, ваше величество. Я тебя люблю и никуда от тебя не уйду. Хочешь убить — вперед. Никто не мешает. Никто и не спросит с целого короля за жизнь какого-то там слуги. *** Артур. POV Ты сел у стены камеры, скрестив ноги и опершись спиной о стенку. — Никуда не уйдешь, значит, Мерлин? Любишь, значит, да? Ты посмотрел на меня и прямо ответил: — Да. — А когда под другого ложился тоже любил? — Устало роняю я. — Да. — Тогда… Зачем? — Я хотел узнать, какого это. Я… Я представлял тебя, когда занимался с ним сексом. — Неожиданно признаешься ты. — Вряд ли Гвейну это понравилось. — насмешливо ощериваюсь волком. Молчишь. Пауза что-то чересчур затянулась, Мерлин. Смотрю на тебя, пристально, долго. Ты опускаешь глаза, не выдерживая моего взгляда. — Это не Гвейн? — «Несчастный влюбленный, кто бы мог подумать!» — Артур, он… — Еще больший дурак, чем я. Понял. — Артур… — Это все-таки Ланс, да? — Артур, я не любил его. Я тебя любил. Всегда. — в запале почти выкрикивает Мерлин, осекается, явно хочет вернуть слова обратно, понимает, что чудес не бывает и чуть ли не стареет на глазах. — Странная ирония судьбы. Гвиневра ложится со мной в постель, думая о нем. А ты, значит, представлял на его месте меня. — не расхохотаться бы в голос, стража еще набежит. Когда совершенно не надо. — Артур… — Да ладно тебе, Мерлин! Вставай и проваливай. Гвейну я ничего не сделаю. Хотя и не мешало бы его наказать за дерзость. Но он и так достаточно наказан. А Ланс? Мертвого второй раз не убьешь. Да и не стоишь ты этого. — Артур… — Тебе больно от моих слов, я знаю. Ты смотришь на меня, как будто умоляя о прощении, о милосердии. И я не выдерживаю. Сажусь рядом. Приникаю поцелуем к твоим губам. Теперь ты пропускаешь внутрь мой язык, и мы сливаемся в новом головокружительном поцелуе. Дух захватывает. Я сделаю это. Здесь. Сейчас. На все остальное мне наплевать. Сдергиваю с тебя куртку, развязываю штаны. Ты не противишься мне. Хотя я и не ласков с тобой. — Артур, Артур… — Единственное, что слышу. Единственное, что чувствую — твои губы, твоя кожа, твои руки, обнимающие меня. Предварительно сорвав с тебя штаны, кладу тебя на пол, раздвигая ноги. Справляюсь с тесемкой своих, снимая их лишь до колен. Одежда не мешает, а раздеваться сейчас у меня желания нет. Этот секс не будет для тебя первым. Но я вышибу из тебя память о Ланселоте. Я буду лучше его. Ты будешь выстанывать мое имя. Ты никогда не забудешь, какого это — принадлежать Артуру Пендрагону. Долго я не собираюсь тебя готовить. Растягиваю ровно настолько, насколько нужно, чтобы мы не могли испытать боль. Ты словно кот ластишься к моим рукам, подставляешься, двигаешь бедрами навстречу резким движениям моих пальцев. Твои глаза прикрыты, а с губ срывается шумное дыхание. — Артур, Артур, Артур… Вхожу в тебя. До упора, сразу, не давая времени привыкнуть, начинаю двигаться резко, часто, сильно. Все быстрее и быстрее. Сейчас я не люблю тебя, Мерлин. Я тебя трахаю. Так ли у тебя было с Ланселотом? Придерживаю рукой за бок и вбиваюсь в распростертое подо мной тело. Твои глаза прикрыты, но потом ты раскрываешь их, и я вижу, как они полны слез. В этот момент мне кажется, что я прощаю тебя. Прощаю тебе Ланселота, Гвейна, прощаю все, могу простить что угодно. И люблю. Просто люблю. Кончаю в тебя и начинаю ласкать твой изнемогающий член, помогая тебе кончить. Ты изливаешься мне в руку, и я обнимаю тебя, нежно как девушку привлекая к своей груди. — Артур… — Говоришь ты. Потом отрываешься от меня и долго смотришь мне в глаза. Видишь в них блеск непролитых слез. Хочешь что-то сказать, но передумываешь. Вместо этого снова берешь в свою мою руку и вновь подносишь к губам, сказав этим намного больше. — Я люблю тебя. — говорю на выдохе, как на последнем вздохе. — Артур, прости! — Ты меня прости. — Обнимаешь бережно и целуешь зачем-то во вспотевший лоб. — Я тебя люблю, Артур. Не выдерживаю и смеюсь. Ты непонимающе смотришь на меня, улыбаешься, ожидая объяснений, не ожидая больше подвоха. — Что? — Бедняга Гвейн! — едва бормочу сквозь смех. — Поэты сложат об этом песни. Не удерживаешься и ты, смеешься вместе со мной, прижимаясь ко мне еще ближе и расслабленно, сыто, умиротворенно вздыхая. Действительно, бедный Гвейн. Хорошо, что его камера хотя бы находится достаточно далеко от твоей.