Молот ведьм.

Лето возле холодного моря всегда было ветреным и промозглым. Моросящий дождь, разбитая лошадиными копытами дорога, глубокие лужи и грязь. Везде сплошная грязь. И это если не сильно принюхиваться к воздуху. В порту всегда воняло тухлой рыбой, а в узких переулках — помоями. Этот запах было непросто вывести из ткани. Он окутывал прочно, душа своим смрадом. Но нищие и беспризорники его не замечали. Живя среди этого беспорядка, к нему быстро привыкаешь. Этот год, как и прошлый, выдался неурожайным. Частые дожди и сильные зимние заморозки попортили посевы и землю. В стране царил голод. Цены на муку и хлеб взлетели до небес, а святые отцы наперебой твердили про грехи, из-за которых им и был послан этот жуткий мор. В маленьких городах и посёлках начались облавы на ведьм. Они первыми заплатили кровавую цену за голодомор. Повинны ли они в этом? Кто знает. Но жаркие костры уже были разожжены. Никто не в силах был остановить машину Святого Трибунала. Да и вряд ли кто-то хотел. Эти процессы отвлекали людей от паники, уводили в сторону от насущной проблемы. Зрелище на время заменило крестьянам хлеб. Они сами стали выискивать среди своих соседей тех, кого можно было отправить в ненасытную пасть огня. Невысокий подросток с пустым взглядом и вечно опухшими глазами обречённо вздохнул и посмотрел на тяжёлый мешок из грубой и колючей холстины возле своих ног. Разгрузка кораблей — дело нелёгкое, особенно для ребёнка. Зато здесь иногда платили… Едой. Размяв руки, он забросил мешок себе на спину и поволок его в сторону телеги со впряженной в неё старой гнедой кобылой. День клонился к вечеру. Осталось не так много. Всего пара тюков. Когда последний из них был с трудом уложен в телегу, мальчишка устало прислонился к неровно обструганным доскам её бока, и смахнул пот со лба. Желудок отчаянно урчал, хотелось есть и спать. Но он давно научился терпеть. Сейчас было важнее получить от работодателя заслуженно заработанную четвертушку чёрствого хлеба, немого вяленой рыбы и, если повезёт, несколько картошин или других овощей. Леви давно привык довольствоваться малым. Единственное, что он усвоил жёстко, это то, что ни в коем случае нельзя требовать от судьбы больше, чем она даёт. Жизнь сама научила его вертеться. Его мать, младшая дочь обедневшего барона, попавшего в немилость к королю, умерла, когда он был десятилетним ребёнком. Кушель мало рассказывала про своё прошлое. Она боялась сплетен. Жила скромно и замкнуто, занималась рукоделием и продавала свои вышивки на рынке. В городе её за глаза называли ведьмой и распутницей — она одна воспитывала сына, была красива и образована. В глазах крестьянок любой, кто имел знаний больше, чем у них — зло. А если это умение читать, то и подавно. Оскорбления в спину, проклятия и злые взгляды. Кушель часто плакала из-за этого по ночам, но ничего не могла изменить. Её старший братец был словно перекати поле и не спешил помочь несчастной женщине. Кушель даже не могла сказать, помнил ли он о ней вообще. Итогом её бед оказалась голодная смерть. Страшная и мучительная. Два месяца превратили молодое тело в высохший скелет, обтянутый кожей. И всё это время Леви не отходил от неё, боясь оставить одну. Он был сильно привязан к матери. Леви с ранних лет помогал ей по хозяйству: приносил воду с колодца, прибирался в доме, мог сготовить нехитрую еду. Но этого было слишком мало. От нищеты это не спасало. Он не любил мужиков, которые толпились у их дверей. Они сулили Кушель счастье и достаток, но та лишь гнала их прочь. Она видела — её ребёнок не примет чужака. А если не примет Леви, то и в доме он не нужен. Какой толк в ссорах?.. Им и вдвоём было хорошо. Трудно только… Кушель не доверяла мужчинам. После того, как её бросил муж, она стала осторожной. Появился страх, что её бросят вновь. Леви всегда поддерживал её, как мог. Ему было больно слышать от дворовых мальчишек злые слова в сторону матери. Он часто ввязывался из-за этого в драки. Знал, что будет побит, но удержаться никогда не мог. Леви был твёрдо уверен — оскорбления незаслуженные. Когда Кушель умерла, он долго сидел около уже остывшего тела. Леви сам был на грани голодной смерти. Сильная худоба, сероватая кожа и болезненно горящие глаза на осунувшемся лице. Он выглядел ничуть не лучше трупа на смертном ложе. Сил не было даже на то, чтобы просто подняться с пола. Именно тогда, в момент потери единственного дорогого сердцу человека, Судьба начала с ним свою причудливую игру. Дверь в холодном жилище скрипнула и на пороге появился высокий мужчина в широкополой шляпе и дорожном запыленном плаще. Он холодно осмотрел тёмную залу и криво улыбнулся. — Значит, вот где закончилась твоя жизнь, сестрёнка, — хрипловато произнёс он, разглядывая тело на смертном одре. Пришелец был награждён пустым взглядом. У Леви хватило сил лишь на то, чтобы едва слышно представиться, когда у него спросили имя, и чуть повернуться в сторону говорившего. — Было бы подло оставить своего племянника подыхать, — вздохнул мужчина, когда Леви всё-таки упал в голодный обморок. С этих слов закончилась жизнь загнанного мальчишки и началась жизнь вора. Кенни, его дядя, не сильно дружил с законом. Он обучил ребёнка многим полезным навыкам. В четырнадцать лет Леви был на «ты» с ножом и ловко мог избавить богатую даму от браслета, спокойно заговаривал зубы и легко вскрывал нехитрые замки. Удостоверившись, что парень может постоять за себя, Кенни без лишних слов оставил Леви одного. Это было вторым разочарованием в жизни, которое вновь принесло боль. Леви успел привязаться к своему дяде даже не смотря на то, что тот был грубым, много пил и мог поднять на него руку. В полном одиночестве он пребывал недолго. К нему прибилась сиротка. Маленькая девочка с зелёными наивными глазками и огненно-рыжими непослушными волосами. А если быть точнее, Леви выдрал её из лап озверевшей стражи, которая решила повеселиться за её счёт. Это было так омерзительно, что он просто не смог пройти мимо. Уже позже Леви узнал от Изабель, так звали кроху, что её отца бросили в застенки, а потом сгубили на рудниках, а мать умерла при родах. Сиротский приют они презрели сразу же, как туда попали. Управляющая была строгой женщиной, которая в тайне ненавидела детей. Мокрые простыни, не высушенные до конца после стирки, постельные клопы, ходившие по рукам и ногам ночью, варёные картофельные очистки в похлёбке и беспричинные оскорбления и затрещины быстро довели Леви до кипения. В приюте он был самым старшим, поэтому на него быстро повесили более младших ребят. Помучившись пару месяцев, Леви понял, что такая жизнь не для него. Однажды ночью он растолкал сонную Изабель, стащил у наставницы немного монет, а с кухни — еды, и бежал из приюта. Свобода оказалась приятней, но прибавила проблем и трудностей. Леви легко мог прокормиться сам, но Изабель немного усложняла задачу. Он не смог бросить девочку и взял над ней опеку. Она стала для него сестрой. Ему было необходимо чьё-то общество. Одиночество пугало Леви, но и большое скопление людей тоже угнетало. Самой сложной задачей оказалось нахождение места для ночлега. Для этого были нужны деньги, а их у детей не было. Поэтому было решено наняться на ту работу, куда бы их взяли. После нескольких дней обивания порогов домов городских ремесленников стало ясно, что попасть к ним в подмастерья не так-то и просто. У большинства уже был кто-то на примете, а некоторые и вовсе не брали учеников. Ещё несколько дней уговоров и Леви смог пристроить Изабель к торговке цветами, молоденькой девушке, чуть старше него самого. Петра согласилась отдавать крохе несколько монет от выручки, если та будет ей помогать и приводить цветы в порядок. Сам же Леви искал себе подработку долго. Все разглядывали его с предвзятостью. Щуплый, низкий, хмурый. Он не внушал доверия. Единственный, кто взял его без разговоров — это управитель порта. Ему всегда не хватало рабочих рук, да и детским трудом он не брезговал. Только платил не всегда, откупаясь кормёжкой, особенно в голодные года. «Тухлая рыбина» — так его окрестил Леви после первого разговора с этим скользким типом. Сальные лохмы, маслянистые поросячьи глазки и противная улыбка. Он вызывал только отвращение и рвотные спазмы. Леви всегда старался побыстрее получить свою плату и свалить оттуда как можно скорее. Совместными стараниями у них с Изабель получилось собрать прилично монет, чтобы снять на окраине города небольшую комнатушку, раньше бывшую чуланом, у одинокой старушки. Там было пыльно и темно. Но детей привлекло не это. Теперь у них была крыша над головой. Это было важнее. Фрида, хозяйка полуразвалившейся халупы, была сварливой и вредной. Она запирала всё на замки и подозрительно косилась на детей. Но вовремя вносимая плата заставляла её терпеть их присутствие. Леви немного успокоился. Изабель теперь была сыта и спала не под крыльцом чужого дома или среди перекосившихся брёвен в разрушенном ураганом квартале. Но эта идиллия продолжалась недолго. Карл, старый приятель Кенни, с которым тот часто пил ночи на пролёт, сделал Леви предложение, от которого было трудно отказаться. Он присматривался к мальчишке уже давно и увидел в нём неплохой потенциал. Он покрывал в городе детей, промышлявших воровством. Карл и его ребята обосновались в заброшенных и местами обвалившихся катакомбах за городом. Он всегда щедро одаривал тех, кто исправно приносил ему «доход». Леви быстро смекнул — честным трудом много не заработаешь. А есть и ночевать под крышей хотелось всегда. Что могли две малолетки без покровителей? Практически ничего. А под крылом гильдии воров у них появился бы шанс заработать гораздо больше. Леви дал своё согласие. И вот уже несколько недель он пытался освоиться с новыми обязанностями и темпом жизни. Леви всё так же разгружал корабли днём, но теперь промышлял и воровством под патронажем более опытного «мастера». Они вычисляли дома зажиточных горожан и обносили их под покровом ночи. Леви благодаря своему росту отлично справлялся с этой ролью. Ему хорошо платили за старания. Карл сразу установил жёсткое правило — нельзя было ничего утаивать из украденных вещей. Леви старался его придерживаться. Но иногда он просил оставить ему какую-нибудь побрякушку. Красивую, но не слишком дорогую. Для Изабель. Карл криво улыбался и, насмешливо бросая «жених и невеста», отдавал желанную вещицу. Фрида давно умерла и её старую развалюху прибрали к рукам дальние родственники, нарисовавшиеся словно из ниоткуда. Поэтому дети перебрались в катакомбы. Изабель быстро стала всеобщей любимицей. Маленькая, вертлявая хохотушка. Она поднимала всем настроение и занималась готовкой по вечерам. Жизнь медленно налаживалась.

******

Около лавки цветочницы крутилась невысокая девчушка с рыжими волосами, заплетёнными в две небольших косицы. Она была одета как мальчик и часто жестикулировала, привлекая внимание прохожих. Изабель ответственно исполняла свою роль, стараясь продать как можно больше цветов. — Не проходите мимо, у нас есть чудесные белые и алые пионы и нежные лилии. Молодой человек, не хотите купить своей девушке букетик? — докапывалась она до каждого, кто попадался ей на глаза. Из лавки вышла молодая девушка в фартучке и с улыбкой стала наблюдать за стараниями малышки. — Ты сегодня неплохо постаралась, Изабель, — отвлекла её от зазывания Петра, протирая руки полотенцем. Она заправила каштановую короткую прядку за ухо и задумчиво склонила голову на бок. — Мне собрать для Леви букетик свежих лилий? Он говорил, что хотел бы поменять уже завядшие цветы. — Да, — кивнула Изабель и подошла к ней, прислонившись спиной к стене. — Думаю, он был бы не против. Он часто навещает свою покойную матушку. — Я тоже так думаю, — улыбнулась Петра. — Память — это важно. Тогда… пошли в лавку, я тебя угощу яблочком и соберу цветы. Изабель согласно кивнула и чуть подскакивая пошла за ней. Она быстро сдружилась с цветочницей. Петра была добродушной девушкой и жила вместе с престарелым отцом. За ней долгое время ухаживал сын кузнеца, но она медлила с ответом. Она каждый раз краснела, когда Леви появлялся на пороге. Изабель наблюдала за этим с хитрой улыбкой, а потом подтрунивала над цветочницей. Петра смущалась ещё больше и начинала заикаться от волнения. — А я недавно слышала, что у нас в пригороде появился колдун, — задумчиво протянула Изабель. — Как думаешь, это его вина, что у нас столько времени идут дожди и практически нет солнца? — Ты веришь в эти суеверия? — фыркнула Петра, осторожно перевязывая нежные стебельки лентой. — Да, я что-то подобное слышала. Но не про колдуна, а про то, что у нас поселился новый лесник. Но ничего более. — У-у-у, так не интересно, — надулась девочка и откусила приличный кусок от красного яблока. — Я-то думала… Её фразу прервал тихий скрип двери. В лавку Леви зашёл медленно, стараясь не выронить свёрток из рук. Вся одежда, которую он носил, была гораздо больше него, поэтому он часто путался в рукавах своей чёрной кофты, которая была наброшена поверх заношенной до дыр рубахи, подпоясанной тонким плетёным шнурком. — О чём болтаете? — спросил он, положив свой свёрток на невысокую стойку. — О колдунах, — хмыкнула Петра, заканчивая оформление букета. — Бель, я же просил, не упоминай ничего подобного. Только проблем себе наживёшь, если какой чужак услышит. Подумает ещё чего… — нахмурился Леви. Изабель поникла под его взглядом и виновато вздохнула, вновь принимаясь грызть большое яблоко. — А для кого собран такой траурный букет? — обернулся он к цветочнице. Петра замерла, а её щёки слегка заалели. — Ты говорил, что хотел заменить цветы… — тихо выдохнула она. — А ты запомнила, — продолжил за неё Леви, чуть приподняв брови. — Спасибо. Я очень признателен. Щёки цветочницы зарделись ещё сильнее. Ей было приятно слышать такие искренние и тёплые слова. Петра осторожно протянула цветы Изабель. — Донесёшь? — спросила она. — Конечно. После короткого совещания было решено отнести букет сразу. Уже на улице Изабель хитро заглянула Леви в глаза и широко улыбнулась. — Братик Леви, а долго ты будешь пропускать мимо ушей намёки Петры? Леви споткнулся о камень и недовольно зашипел, подскакивая на одной ноге. — Нельзя говорить такие вещи внезапно! — возмущённо огрызнулся он. — Бель, имей совесть, за ней ухлёстывает Ганс. Ты его видела? Он кузнечный молот поднимает с такой лёгкостью, что я опасаюсь за свою черепушку. Да, Петра красавица… но я не думаю, что её папашка согласится, чтобы она связала свою жизнь с беспризорником. Она мне симпатична, но шансов у меня никаких… Здесь мне ничего не светит. Поэтому перестань нести чепуху. — Ну, и дурак же ты, — фыркнула Изабель. — Из любой проблемы можно найти выход, было бы желание. Или ты просто струсил? — Перестань немедленно! — И не подумаю, — нагло заявила она, забегая чуточку вперёд и идя перед Леви. — Только бы слепой не заметил, что ты ей нравишься намного больше Ганса. Был бы умнее, давно бы воспользовался моментом! Ты можешь потерять отличную невесту. — Бель, это пустое сотрясание воздуха, — вздохнул Леви, закатив глаза. — У меня ничего нет. Ни дома, ни постоянного заработка. Мне нечего ей предложить. Я желаю Петре счастья, но со мной оно невозможно. — Упрямый баран! Постоянно переругиваясь, они и сами не заметили, как добрались до заброшенной части города. Уже прилично стемнело, но им было не привыкать ходить по улицам в полной темноте. — Давай быстренько поменяем цветы и пойдём уже домой, — сказал Леви примирительно. — Я устал как собака. Эта тухлая рыбина сгубить меня решила. Столько тяжестей… но зато сегодня мне удалось урвать неплохой деликатес, — коварно усмехнулся он. Изабель настороженно замерла, с любопытством уставившись на свёрток в его руках. — А почему сразу не сказал? — обиженно протянула она. — Потому что… не буду же я при Петре говорить, что я просто стащил его из мешка заморского купца, — пожал плечами Леви. — Тебе когда-нибудь доводилось пробовать персики? Глаза девочки зажглись огоньком вожделения. Она голодно облизнулась и чуть подалась вперёд, отрицательно мотая головой. — Нет, никогда. Они на рынке такие дорогущие! — выпалила она. — Дай, — потребовала Изабель нетерпеливо. — Только по возвращению домой, — коварно усмехнулся тот, а после оглядел вход в свой бывший дом. — Как чувствовал, надо было забрать с собой колокольчик. Спёрли! — возмутился он, разглядывая оборванный шнурок. Леви привычно поменял цветы, выкинув сгнившие стебельки в придорожную канаву, и с чувством выполненного долга обернулся к ожидавшей его Изабель. Он так и не заметил маленький бронзовый колокольчик, закатившийся за дырявое ведро, одиноко стоявшее посреди дороги.