Фордевинд

Весь следующий день я почти не выходил из камбуза, разве что только для того, чтобы сходить в гальюн*. Мысленно я даже радовался тому, что Рихард завалил меня работой. Пожалуй, сегодня был первый в моей жизни день, когда я только рад трудиться. А все из-за капитана! Что, блять, тогда на него нашло?! Что он хотел сделать? Или все это был просто алкоголь? Ну перепил человек, с кем не бывает? Или нет? Кстати, сегодня с похмелья у меня на камбузе побывали все, кроме него. А может, он вообще ничего не помнит? Эх, было бы здорово! Правда, теперь я немного побаиваюсь капитана. Да какой там "немного"! Я вздрагиваю каждый раз, когда открывается дверь, а за поясом ношу кухонный нож. Я выходить на палубу боюсь, потому что знаю: там будет он. Черт, да еще и моя гитара у него осталась! Как теперь быть? Идти обратно? Вот уж, нет! Ни за что! Пусть себе оставит. На память. Как же мне хочется сделать вид, будто ничего не было! Чего только я не переделал за весь этот день, но подсознательно я чувствовал, что эти сутки были одними из самых бездарных и зря прожитых за всю жизнь. Хоть физически я и ощущал свою значимость ( еще бы, весь день всех обслуживаю), но духовно был подавлен. И к вечеру мое тело уже просто машинально слонялось по камбузу, исполняя докучливые приказы «наставника», который, кстати, вообще до обеда с похмелья валялся в кубрике и командовал мной. Наконец этот ужасный день закончился, и, получив разрешение от Рихарда идти на боковую, я вымылся и отправился к себе в каюту готовиться ко сну. Пожалуй, единственной радостью за сегодняшний день для меня была выдача одежды. С наслаждением я переоделся в полосатую, как тельняшка, пижаму и уже было отогнул угол одеяла, чтобы лечь на койку, как вдруг раздался стук, который, как мне показалось, явно не предвещал ничего хорошего. Тут же в голове пронеслись воспоминания о вчерашней ночи, когда, после такого же стука, мне пришлось, подобно шуту, развлекать эту кучку пьяных матросов. Не дождавшись моего позволения войти (а кому, собственно, оно здесь нужно), дверь распахнулась, и я тут же пожалел, что не подпер ее на швабру, как вчера. На пороге стоял любимый наш капитан, в одной руке он держал мою дорогую, родненькую гитару. Я отпрянул чуть в сторону и с еле скрываемым ужасом в глазах уставился на него, но Шнайдер будто не замечал этого. — Добрый вечер, Поль, — я вновь услышал этот холодный, уверенный голос и по телу пробежала волна мурашек. Я в нерешительности уставился на него, боясь пошевельнуться, но он так же спокойно продолжил. — Можно пройти? Я кротко кивнул и отошел от двери. На мгновение мне даже показалось, будто я лишился дара речи. Капитан собственнически прошел в каюту и уселся на мою койку, закинув ногу на ногу. — Было время, и я тут жил, — вздохнул Шнайдер и пространственным взглядом оглядел каюту. По губам его пробежала легкая едва заметная улыбка. — А вот твоя гитара, — он протянул мне инструмент. — Эм… Спасибо… — я подошел ближе к Шнайдеру и, взяв гитару из его рук, вернулся обратно в угол, подальше от него. Сейчас я пристально следил за каждым движением капитана, и, если что, готов был применить гитару немного не по назначению. — Видимо, мы вчера знатно напились, ибо сегодня я никак не могу вспомнить, как ко мне попала эта вещь. Кстати, действительно, как? — сказал он и указал на гитару, пристально глядя на меня и ожидая ответа. Что значит, он не помнит?! Получается, не помнит и вчерашнюю ночь? А если притворяется? Я еще раз глянул на капитана: Шнайдер сидел на моей койке с абсолютно невозмутимым видом, исподлобья посматривая на меня. Нет, вряд ли он что-то помнит. Значит, сейчас я могу сказать все, что угодно, а Шнайдер примет это за чистую монету? Хм, неплохо. Только о чём же наврать? — Капитан, понимаете… — стал на ходу придумывать я под его пристальным ястребиный взглядом. — Помните, вчера я играл на гитаре? — Ну, и? — прервал он, свободной рукой поправляя кудрявый локон, спавший на лицо. — А потом вы зачем-то ее унесли, — черт, Пауль, да ты сказочник от бога! Ну надо же мне было такую чушь сморозить! От нахлынувшего стыда хотелось закрыть рукой лицо. Вот все же бывают такие люди, про которых говорят: «Будто в душу смотрит!» Так вот, это утверждение подходит капитану как никому другому! — Ясно… — призадумавшись, проговорил он, после чего Шнайдер тут же поднялся, одернул полы кителя и, в очередной раз оглядев меня своим холодным, пронзающим насквозь взглядом, направился к двери. — Спокойной ночи, — холодно произнес он. — Спокойной ночи… — ответил я одновременно с хлопком двери. Он ушел, отдаляющиеся шаги свидетельствовали этому. Наконец я смог перевести дух и отойти от напряжения. Когда шаги и вовсе стихли, я вышел из угла и с облегчением лег на койку, укутавшись в одеяло, на котором минутой ранее сидел капитан. Через одеяло все еще ощущалось тепло его тела. Хм, а оно приятно греет где-то на уровне бедра. Эти остатки тепла чужого тела медленно расползались по моему собственному, наполняя каким-то душевным спокойствием, подобно легким прикосновениям морской воды в жаркий день. Тартана легко покачивалась на волнах, слышен был тихий плеск воды о деревянный корпус. Сегодня море спокойное, да и вообще, как говорят матросы, нам несказанно везет на погоду. Но при этом они припоминают один странный морской закон, согласно которому сколько дней море балует нас благоприятной погодой, столько и дней потом отдаст бурям и штормам. Сегодня я засыпал совершенно спокойным, не боясь завтрашнего дня, но при этом все еще надеясь на освобождение из этого морского плена. *** Первым делом после пробуждения я, как ни странно, отправился на палубу, подышать чистым морским воздухом, ведь за вчерашний день я почти не показывался на улице, а в легких так и стоял спертый и душный аромат кухонной атмосферы. Прохладный, но от того не менее приятный, морской ветерок нежно обдувал кожу, а мелкие крупицы утреннего тумана неплохо способствовали пробуждению. Вот ей-богу, лучше любого умывания. Бакштат* — кажется, так Рихард называл этот ветер. На обратном пути я заметил у штурвала одинокую фигуру Томаса. Неужели, он опять всю ночь простоял здесь? Черт знает почему, но мне захотелось подойти к нему и хоть как-то приободрить бедолагу, что, собственно, я и сделал. — Доброе утро, — громко сказал я, пытаясь перекричать ветер. На мой крик Томас обернулся и изумленно уставился на меня отекшими чуть красными от ветра и недосыпа глазами. — Доброе, — сонно пробурчал он, продолжив вглядываться в морскую даль. — А давно ты тут стоишь? — спросил я, чтобы хоть как-то поддержать разговор, и подошел ближе. Вместо ответа он просто посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Да, по этому красноречивому взгляду легко можно догадаться. — А не тяжело так всю ночь стоять? — мой язык никак не унимался, наверное, из-за переизбытка общения с Рихардом и нехватки с нормальными людьми. — А сам как думаешь? — недовольно пробурчал матрос, с неприязнью глядя на меня. Но тут я и решил докопаться до истины и проверить некоторые мои предположения. — Но зачем тогда стоишь? — подобно ребенку, я играл в «почемучку». — А ты спроси у дорогого и любимого нашего капитана, — саркастично, слегка неуравновешенно произнес он. — Чем же я ему вдруг так не угодил? На кой-черт я вторую ночь подряд торчу на палубе и от холода уже бренчу костями? А получишь ответ и со с мной поделись. Хотя вряд ли он такому, как ты, вообще что-то скажет: пошлет на галс парусину штопать, хоть помолчишь немного! Немного грубый ответ, но, кажется, я попал в точку. Как и догадывался, вина всему — капитан. Только не спроста же он решил начать человеку жизнь портить. Есть же какой-то мотив? — Ну извини, я же не знал, — понимая, что ни к чему хорошему это не приведет, я начал оправдываться. Вот только Томас не стал меня слушать, а вдруг пристально начал куда-то вглядываться. — Я вообще пока что ничего здесь не понимаю, — глаза матроса начали медленно округляться. — Да еще этот ваш Рихард! Истерит больше, чем объясняет. Томас подошел ближе к борту и, опершись о планширь, чуть присмотрелся к чему-то. Тут я тоже решил полюбопытствовать и сразу же понял, что так привлекло его внимание. — Твою мать, Пауль! — крикнул Томас. — Какого хрена ты мне зубы заговариваешь! Полным ходом мы шли прямо на какие-то доски. Однако, приглядевшись, я заметил, что это обломки корабля. Черт! Вот зараза! Ну и вовремя же я начал разговор! С полминуты Томас стоял, вглядываясь в препятствие и присматриваясь к парусам, потом вдруг резко, как ужаленный, спохватился и, немного пометавшись около штурвала, стал давать указания. — Стой тут! Не надо звать его! — рявкнул он, когда я собрался бежать за капитаном. — Слушай внимательно! Когда я подам команду, немедленно поверни штурвал влево. Уяснил? — Ага, — только успел пролепетать я, как Томас уже самоотверженно карабкался вверх по вантам*, вдоль мачты. Я не видел, какие манипуляции с фалами, галсами и шкотами (кажется, так назывались эти снасти) он совершает, но краем глаза стал замечать некое движение парусов над собой. Чувствовалось, как тартана начала чуть крениться на левый борт. Прислушиваясь к каждому шороху, я с нетерпением и одновременно со страхом ожидал команды, но та все никак не подавалась. С ужасом разум уже начал рисовать все картины возможных последствия моей болтовни. Тогда я, наконец, решил повернуться и посмотреть в сторону матроса, но, к несчастью, в это время я увидел выбегающего на палубу капитана. А самое страшное заключалось в том, что стремительно приближался он именно ко мне. — Прочь от штурвала! — буквально прорычал он на меня и тут же, схватив за плечо, резко оттолкнул в сторону. Из-за сильного толчка я потерял равновесие и кубарем скатился вниз с мостика, неслабо приложившись затылком о привальный брус. Сквозь звон в ушах я еле слышал резкий и, как мне казалось, подобно грому, ужасный крик капитана. В глазах помутнело и вперемешку с черными пятнами начали мелькать красные искры. Черт, походу, я нехило шандарахнулся башкой! — Живо сползай оттуда, тварь! — было первое, что я услышал, чуточку придя в себя. Приглядевшись, я заметил столпившихся вокруг главной мачты матросов, смотрящих куда-то вверх над собой, и увидел спускающегося вниз с вант Томаса и нависшего над ним Шнайдера. Когда первый аккуратно спустился вниз, второй тут же мастерски и, как мне даже показалось, грациозно спрыгнул на землю рядом с ним. И тут разыгралась самая что ни на есть драма… Понимая, что это дело их не касается, матросы незаметно отошли в сторону, и каждый из них начал искусно изображать занятость каким-то сверхважным делом и при этом ненароком посматривать в сторону основных участников пьесы. Томас, делая вид, будто не замечает выросшую перед ним преграду, попытался пройти к трапу, ведущему вниз, но резким движением капитана он был отправлен обратно. Дальше пошли какие-то тихие, но полные ненависти разговоры, которые, к сожалению, услышать не представлялось возможным. Когда Томас вновь попытался прорваться, он был припечатан к мачте Шнайдером, который не переставал при этом возмущено высказываться, обрывки его фраз нецензурными словами долетали и до моих ушей. По-видимому, устав от этой болтовни, матрос со всей силы ударил капитана в нос, но в ответ был награжден мощным ударом в живот, от которого был скрючен пополам. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, Шнайдер нанес еще несколько ударов, от которых бедолага повалился на пол. Но это оказалось не все: стремительными шагами капитан уже приближался ко мне, и, что-то подсказывало, явно не для воспитательной беседы. — Что ты, скотина, делаешь?! — он схватил меня за грудки и приподнял над землей так, что я оказался с ним на одном уровне. Лицом к лицу. Да мы буквально столкнулись друг с другом взглядом! Его обычно спокойные голубые глаза сейчас сверкали искрами. А с рассеченной опухшей губы капитана кровь струйкой стекала по гладко выбритому подбородку и крупными каплями падала на ворот тельняшки, образуя на белых и синих полосах медленно увеличивающееся в размерах алое пятно. — Неужели, так сложно держать язык за зубами? — Я не… — начал было оправдываться я, но тут меня резко тряханули, явно давая понять, что слушать мои бредни он не собирается. — Ух, зараза! — не слишком слабый, но при этом не слишком сильный удар в нос (бывало раньше получал и посильнее), и меня в последний раз встряхнули и отпустили на землю. То ли от толчка, то ли от облегчения я упал на балки, успокоенно вздохнув. «Уф, кажись, пронесло» — промелькнуло в голове, и я увидел удаляющуюся от себя высокую фигуру. — Флаке, к штурвалу! — скомандовал капитан и скрылся внизу. Очухавшись больше от испуга, нежели от боли, первым делом я взглянул на Томаса: он только-только еле поднимался, придерживаясь за мачту. На лице его явно виднелась кровь, с моего ракурса было сложно разобрать, откуда конкретно она текла. С минуту он простоял так, а потом, чуть скрючившись и прихрамывая, направился в сторону мойки. «За что его так?» — на протяжении всего дня в голове вертелся один и тот же вопрос. Почему меня, по сравнению с ним, почти не тронули. Ведь это я виноват, как говорят, зубы заговаривал, отвлекал. Из-за меня все это. Хотя мое гребанное подсознание так и подсказывало мне, что это был только повод за что-то отомстить матросу. Но в чем же была истинная причина? Что-то тут явно нечисто, но вот только что?