Решка

У Бонни жутко болит голова, ноет затекшая из-за долгого лежания на твердой подушке шея, а при каждом новом вдохе во рту ощущается пустынная сухость. Она не знает, сколько пробыла без сознания, но вместе с этим также понятия не имеет, где оказалась. Обрывки произошедшего вчерашним вечером кое-как посещают сознание, но разлепляет веки она с трудом — жутко хочется аспирина, воды и проспать, по меньшей мере, еще пару часов. Жесткая ткань обивки дивана неприятно натирает кожу, заставляя перелечь на спину и тяжело вздохнуть, ощутив абсолютное отсутствие комфорта. Бонни еще несколько минут пытается уговорить себя хотя бы приподняться на локтях и оглядеть комнату, но получается это у нее лишь с какой-то по счету — сбиться несложно — попытки. Она насильно выпускает воздух изо рта, хмуро оглядывает комнату, в которой оказалась, но не находит ничего, что могло бы подсказать ей, где она находится. Она не дома у Кэролайн, не у себя, и, уж тем более, не у Сальваторе. Она видит просачивающийся сквозь шторы дневной свет, стоящий около нее журнальный столик с парой журналов на нем, да и вообще — идеально обставленную и прибранную комнату. «Мне так жаль, Бонни». Когда сердце ускоряет свой бег, Бонни замирает на месте, уставившись пустым взглядом в кровавые капли на полу. Это ли самая важная часть произошедшего вчера? Она сглатывает, а по связкам словно режет наждачной бумагой. Просыпающееся сознание подсовывает все более ужасающие картинки, а воспоминание — искренне сожалеющий поцелуй Деймона — заставляет ее невольно коснуться подушечками пальцев лба. Деймон уходит, а она чувствует, как сильно нуждается в том, чтобы он остался, потому что дышать становится так трудно, словно легкие разрываются изнутри. Бонни вздрагивает, плотно сжав неожиданно задрожавшие губы. Она внезапно почувствовала дикое желание снова лечь на этот треклятый диван, заснуть и больше не просыпаться, потому что сила, с которой она вернулась из 1994, которая помогла ей вообще выжить и бросить Кая в очередной магической тюрьме, треснула. Спасибо, Господи, не раскрошилась к чертям. «Ты ведь не думала, что я позволю тебе умереть сейчас, верно?» Бонни вновь вздрагивает, испуганно заглотнув воздух и задержав дыхание. Она ожидала всего самого худшего. Худшее произошло: ее бросили все друзья, а Кай вернулся — и ее отмщение прошло просто-напросто зря. Обещание Деймона оказалось таким же пустым, каким и слово «дружба» в его понимании. Бонни думает, что Деймон был, возможно, прав, говоря, что их дружеские отношения остались в 1994. Тогда Елене ничего не угрожало, а у Деймона Сальваторе просто не было выбора: либо сходить с ума в бренном одиночестве в своем «собственном Аду», либо терпеть общество бесполезной девицы, но хотя бы иметь кого-то под рукой — кого-то, кто, вероятно, мог бы стать причиной его возвращения домой. И ведь так оно и случилось. И вот, это худшее произошло, но единовременно с этим происходит то, чему Бонни, определенно, предпочла бы смерть. Состояние было паршивым ровно до того момента, пока она не поняла, что к чему. Пока не поняла, как оказалась в чужом для нее доме и как вообще осталась жива. После этого состояние стало просто катастрофически отвратительным. Бонни вскакивает с дивана, но тут же заплетается в ногах и кое-каким образом задерживается руками за стоящий рядом журнальный столик. Она глубоко дышит, не зная, что делать, но с какой-то наивной верой хватается буквально за последнюю ниточку: возможно, это не Кай? И примерно в этот же момент она понимает, что нужно прекращать мечтать, и срывается в сторону окна, раскрывая шторы и жмурясь от ударившего в лицо яркого света. К окну привинчена решетка, а на улице — совершенно незнакомая ей местность. Хоть убейся прям здесь. И с делом конец. Но внезапно на Бонни находит озарение, что в ней до сих пор может быть кровь Кая, и она тут же прогоняет эти мысли прочь. Становится тошно. Тошно до какого-то совершенно ненужного ей сейчас отчаяния. Бонни вновь глубоко вздыхает, успокаивая себя, и разворачивается лицом к двери. Вдруг Кай все еще в этом доме, поджидает ее где-нибудь? Она думает сидеть в этой комнате до того момента, пока «Чудо» не произойдет само собой, но фыркает, ощущая себя еще более жалкой, чем вообще можно представить. Кай завел ее в тупик, а Бонни даже не знает, что делать, ведь даже попытка в ее случае оказывается пыткой. Кровавой, жестокой, похожей на монстра, который буквально превратил ее жизнь в ад. Бонни уравнивает дыхание и спокойным шагом направляется к двери, выходя из комнаты. Она на секунду останавливается и хмурит брови: с лестницы в нос ударяет знакомый запах оладий. И не то чтобы это заставляет ее успокоиться — скорее, наоборот, Бонни до нервной дрожи ощущает невероятную потребность покинуть этот дом. Она медленно и бесшумно спускается вниз по лестнице и тут же утыкается взглядом в широкие входные двери, улавливая откуда-то справа звуки готовившегося завтрака. Завтрака ли? Сколько времени вообще? А еще насвистывание какой-то знакомой мелодии. Бонни наплевать. Ей наплевать, сколько сейчас времени или что это за — черт возьми, хоть и действительно знакомая — мелодия. Она украдкой косится взглядом в сторону кухни и, сжав губы, срывается с места, проскакивая оставшуюся ступень и ударяясь локтем о дверь, но без лишнего замедления тут же хватаясь за ручку и, резко раскрывая дверь, буквально выталкивая себя из дома. Но она не оказывается на крыльце, не бежит, сломя голову, куда-то вдаль, надеясь наткнуться на дороге на проезжающую мимо машину и уехать прочь. Она все еще в доме, утыкается грудью в невидимый барьер, ограждающий ее от свободного существования — какая к черту жизнь? — и заставляющий остаться на месте, словно школьницу на домашнем аресте. Собственная беспомощность вызывает не то нервный смех, не то желание смириться, не то убиться с кровью вампира в организме и просидеть в подвале в томительном ожидании кончины. Радости хоть отбавляй, конечно. Эта жизнь никоим образом лучше не станет. Кажется, в один момент Бонни просто должно стать все равно, что с ней будет, но сейчас, именно в данный момент, она нерешительно смотрит в сторону входа на кухню и не знает, как поступить, потому что это сулит ей либо смерть, либо что-то намного хуже ее. Во всяком случае, есть ли у нее выбор? Она не может разрушить наложенное заклинание, не может напиться таблеток, а сидеть и ждать смерти — нет уж, спасибо. Бонни хватило этого по горло, поэтому приходится снова сжать руки в кулаки, вдохнуть и с видом, хотя бы немного похожим на уверенность, войти на кухню. К тому же, Кай не убил ее, когда у него была возможность. Значит ли это, что она нужна ему? Скорее это значит, что ему просто скучно и не над кем издеваться. Но Бонни клянется себе — прямо сейчас, стоя около порога на выход из дома — изо всех сил не позволять ему этого. Если там, на кухне, вообще Кай. Поэтому она все-таки сдерживает данное самой себе обещание — оно должно быть не таким хрупким, как те обещания, коими кормил ее Деймон — и, сжав руки в кулаки, с уверенно-гордым видом проходит холл и заходит на кухню. Стоящий к ней спиной Кай, ранее насвистывающий, наконец, замолкает и поднимает голову, издавая, кажется, блаженный вздох. Он разворачивается к Бонни, окидывает ее чрезмерно — до уже знакомой тошноты — довольным взглядом и приторно-любезно улыбается. — О, посмотрите, кто проснулся, — произносит он так, словно они — давние друзья, если не некогда любовники. У Бонни не дрогнул ни один мускул, она смотрит на Кая с каменным выражением лица и лишь ощущает, как ее ладони слабо вспотели, как только она оказалась в одном помещении с Паркером. — Как себя чувствуешь? — на ровном выдохе спрашивает Кай. У Бонни чувство дежавю. Что-то знакомое: все было так же больно, хрупко и… наверное, да, страшно. Как после того самого момента в 1994, когда она отправила Деймона в реальный мир, в который хотела попасть так сильно без жаждущего мести психопата, что получила за это стрелу в живот. И еще несколько месяцев одиночества. Но Бонни ничего не отвечает, а Кай, вскинув брови, задумчиво мычит. Он опускает взгляд и, вытерев руки, откладывает на столешницу полотенце. Долго думать Бонни не хочет — она хочет избавиться от этого прямо сейчас, закончить это дикое сосуществование вдвоем в одном мире, потому что его жизнь — ее яд. Она вскидывает руку вверх и раскрывает рот, чтобы произнести заклинание, но Кай опережает ее, заставляя развести руки в стороны и с жалким и беспомощным видом стоять, глотая воздух и не имея ни шанса на спасение самой себя. Она чувствует себя мышью в мышеловке, в которой не было даже сыра. «Мыши на самом деле не любят сыр». Бонни глухо стонет, смотря на Кая, который держит ее жизнь в своих руках. — Я думал, мы прошли этот урок вчера, — он сжимает руку в воздухе сильнее, заставляя Бонни хрипеть. — И ты должна была его усвоить. Кай отпускает ее, причмокивая губами, и, окинув ее равнодушным взглядом, вновь подхватывает полотенце со столешницы и разворачивается к девушке спиной. — Возможно, я забыл предупредить тебя о том, что твоя магия здесь бесполезна, — безмятежно тянет он и бросает легкую усмешку в конце, вместе с этим вытаскивая из сковороды оладьи и складывая их на тарелку. Бонни тяжело справляется с восстановлением дыхания: хватается рукой за шею, трет ее, судорожно глотает воздух и бросает на Кая наполненный лютой ненавистью взгляд. Она ненавидит его так сильно, что страх уходит куда-то на задний план. Ненавидит его так, что ненавидеть больше, кажется, невозможно: от этой ненависти у нее пульсирует в висках, слабо подкашиваются ноги, а по всему телу, словно вместе с кровью, разносится раздражение. И у Бонни нет никакого желания избавиться от этого чувства, потому что, видимо, именно оно склеивает ее силу и желание не отступать, биться до последней капли крови и добиться своего. Изначально Бонни не верит в свою неспособность колдовать, но убеждается в этом очень быстро. И единственным выходом для нее оказывается что-то, чем можно убить Кая, когда он вновь развернется к ней спиной — да, возможно, глупо, слишком отчаянно, он с радостью посмеется над этой ничтожной попыткой, но сидеть, сложа руки, Бонни Беннетт просто не может себе позволить. И он разворачивается. Он разворачивается, а Бонни, схватив лежащий на столешнице нож, норовит воткнуть его ему в шею, но Кай вновь оказывается быстрее. Он перехватывает ее руку, заставляя выбросить нож на пол, и в следующую же секунду с громким хлопком насильно впечатывает ее ладонь в раскаленную сковороду, вздергивая подбородок и отводя равнодушный взгляд куда-то в сторону. Бонни кричит с такой силой, что, кажется, могут лопнуть все возможные сосуды. От дикой, жгучей боли она не может ничего сделать: пытается оторваться, оттолкнуться от Кая, вырвать свою руку, но каждая попытка приносит все больше боли, а ее крики не вызывают у Паркера абсолютно никаких эмоций ровно до тех пор, пока он не решает, что ей достаточно. При появившейся возможности Бонни вырывает свою руку из его ослабшей хватки и резко отшатывается назад, ударяясь спиной о стол и сгибаясь напополам, судорожно хватаясь за руку, до боли прикусывая нижнюю губу и уже даже не стараясь сдерживать вырывающихся наружу слез. — Я решил приготовить тебе оладьи, — наконец, осведомляет он Бонни все таким же безмятежным тоном и окидывает ее взглядом. — Подумал, это вернет тебе ощущение 1994. Она его почти не слышит и не имеет абсолютно никакого желания. Ладонь жжет так сильно, что эта боль отдается нервной пульсацией в голове, не позволяя обращать внимания на какие-либо внешние факторы. Бонни прикусывает губу с такой силой, что ощущает медный привкус крови. Она судорожно заглатывает воздух ртом, прикрывая глаза и отворачивая голову в сторону. — О, да ладно тебе, — насмешливо фыркает Паркер. — На, — он протягивает ей вынутую из шкафа аптечку и, слабо качнув головой, улыбается одним уголком губ. — Я не хочу сделать тебе больно, Бонни. Она вырывает аптечку из его рук и разворачивается к нему спиной, шмыгая носом и насильно заставляя себя глубоко дышать. Бонни резким движением здоровой руки раскрывает кран и осторожно подводит под холодную струю воды ладонь, задерживая дыхание и мыча сквозь плотно сжатые губы. — Просто давай договоримся так, — неожиданно Бонни замирает, ощутив его горячее дыхание на своем плече. Он прижимает ее со спины к столу, едва склоняется к уху и, заботливо убрав за него прядку коротких волос, шепчет: — Ты не пытаешься убить меня, а я не буду делать тебе больно. Какое-то время. От раздражения Бонни дергается и, на мгновение забыв про боль, резко разворачивается, оказываясь лицом к лицу с Каем. — Отойди от меня, — выплевывает она, пихнув его здоровой ладонью в грудь, и Кай, тихо рассмеявшись, повинуется, разводя руки в стороны и возвращаясь к готовке завтрака. Паркер продолжает насвистывать, когда Бонни разворачивается с абсолютно равнодушным выражением лица и, прикрыв глаза, заставляет себя вновь дышать спокойно и разобраться с ожогом в абсолютной надежде на то, что болеутоляющие таблетки вскоре начнут действовать. Она заканчивает и, закрыв аптечку, поворачивается с чувством полного опустошения. Кай продолжает делать ее существование адом даже после того, что она пережила. Он ощущает в этом собственную необходимость, словно жизнь потеряет смысл, если он вдруг оставит ее в покое, а Бонни… Бонни пока понятия не имеет, что делать и как выбираться из этого. Она хочет успокоиться и попробовать мыслить здраво. Сопротивление ни к чему хорошему не приведет. — Что это за дом? — равнодушно спрашивает Бонни, понимая, что другого выхода у нее просто-напросто нет. Она не сможет убежать, не сможет убить его, не сможет убить себя. Кай бросает на нее удовлетворенный ее спокойствием взгляд и слабо усмехается. Бонни может поклясться, что чувствует рвотный позыв, но решает не демонстрировать свое отвращение так явно: кажется, Кай и без того прекрасно понимает это, хотя великолепно справляется с игнорированием того, что ей — и не только ей, а вообще всей планете — неприятно его присутствие. Она садится за один из высоких стульев, стоящих за стойкой. — Не в Мистик-Фоллс, — мягко произносит он, растягивая гласные, и, нахмурившись, поворачивается к Бонни вполоборота. Несколько секунд смотрит на нее, а затем недовольно, словно обидевшись или недопонимая, что не так, произносит: — Не похоже на то, что ты хочешь оладьи. Бонни смотрит на него, слабо пожимая плечами, словно извиняясь за то, что она «посмела» не хотеть его стряпню. У Кая оладьи могут вызывать приятные воспоминания о 1994, но Бонни, к счастью или сожалению, не разделяет его восторженных чувств. 1994 год ассоциируется у нее с отчаянием, болью, страхом и еще кучей негативных чувств, которые она каким-то образом испытывает сейчас одновременно. Да и дело не столько в этом, сколько в том, что она не может просто отказаться от воспоминаний вчерашнего вечера. Она отрезана от абсолютно всех своих друзей и понятия не имеет, что у них сейчас происходит. А так хочется увидеть Кэролайн или хотя бы кого-то и больше не видеть Кая. С какой-то странной неприязнью Бонни понимает, что вместе с обидой на Деймона она ощущает обиду вообще на всех друзей, словно это они виноваты в том, что произошло вчера между ними тремя: ней, Каем и старшим Сальваторе. И она заставляет себя забыть об этом чувстве, потому что винить всех из-за кого-то одного, по крайней мере, глупо. — Могла бы сразу сказать, — недовольно фыркает Кай, надув губы, и, окинув взглядом тарелку с оладьями, пожимает плечами. — Хорошо. Что насчет омлета? — Звучит неплохо, — тускло соглашается Бонни, осматриваясь на кухне. Ничего она не хочет. Только если вцепиться ногтями в эту морду, которую она видит напротив себя. — Самое интересное то, что мне на самом деле не нужно больше это, — спустя несколько секунд произносит Паркер, обводя сжатым в руке ножом всю разложенную на столах еду. Раньше Кай рассказывал бы об этом с детским восторгом. Но сейчас его эмоции, как кажется Бонни, заключаются не больше, чем в восклицательном повествовании. И это не такой яркий огонь в его обычно дьявольских глазах. Бонни наблюдает за ним с опаской, хотя мысленно старается уговорить себя не бояться. Он ведь обещал. С другой стороны, Бонни давали много обещаний, которые в итоге не исполнялись. С той же стороны, это Малакай Паркер. — Сначала я был в восторге от того, что могу приготовить что-то и позавтракать с тобой, как в старые добрые времена. — Он облизывает губы, выливая приготовленную для омлета смесь в форму. — А потом остановился и как бы: «Постойте, зачем мне человеческая еда, если я теперь как бы наполовину вампир?» Потрясающе. Кай почти восхищенно улыбается, смотря на Бонни так, словно она должна реагировать так же, как и он сам — поражаться тому, как же это все-таки необычно, улыбаться и с нетерпением ожидать продолжения упоительной истории о том, как Каю Паркеру больше не нужно есть оладьи. — Но ты не думай, что из-за этого я не составлю тебе компанию за завтраком. Кай довольно улыбается и подмигивает, и Бонни с тоской думает о том, что хотя бы ему сейчас хорошо. Она оглядывается на кухне, замечает стоящие в разных стеклянных вазах цветы — подсолнухи и маки — и хмурит брови. Дом наполнен светом, свежими цветочными горшками; здесь, на удивление, приятно пахнет и абсолютно отсутствует атмосфера безжизненности. К тому же, Кай, думает Бонни, вряд ли заезжал в магазин по дороге, чтобы купить продуктов и приготовить завтрак. Оторвавшись от осмотра кухни, Бонни настороженно смотрит на Кая, приподнимает подбородок и, нахмурив брови, осторожно произносит: — Этот дом не выглядит так, словно у него нет хозяев. Кай выдерживает недолгую паузу, прежде чем ответить. — О, они есть, — он поджимает губы, разворачивается к Бонни лицом и, опершись руками о столешницу, разделяющую их, слабо кивает вбок. — Можешь познакомиться. Бонни сдвигает брови к переносице и медленно, словно не понимая, что только что сказал Кай, поворачивает голову в указанную им сторону. От увиденного ужаса у нее перехватывает дыхание. Бонни едва ли не спрыгивает со стула, но успевает задержаться рукой за спинку, отклоняясь назад и застывая в оцепенении. От столовой их отделяет небольшая перегородка, но широкий стол видно прекрасно, если немного наклониться вперед: панорама соседнего помещения предстает во всей красе. Как и сидящий за столом мужчина с перекошенным от ужаса лицом, не по-человечески широко раскрытым ртом и вздутыми черными венами по всей мертвенно-бледной коже. По его белоснежной рубашке растеклось пятно крови. Бонни захлопывает рот и быстро отводит взгляд в сторону, сглатывая и ощущая, как бешено вновь бьется ее сердце. Она изо всех сил заставляет себя успокоить, но подсознание отказывается слушать: на Бонни накатывает паника, которую она не в силах сдержать, но до безумия старается не поддаваться контролю этих эмоций. Она поднимает взгляд на Кая, а он слабо вскидывает брови, словно интересуясь, что повергло ее в такой шок. Бонни не имеет ни малейшего желания спрашивать, что произошло и зачем он это сделал. Желание, которое у нее есть, абсолютно неосуществимо, хоть загадывай на десяток падающих звезд. Бонни, возможно, не до конца поняла, во что втянул ее Кай, но теперь осознание этого больно колит в области сердца. — Ты когда-нибудь могла себе представить, как это неудобно — быть вампиром? — Паркер хмурит брови, изумленно выпучив глаза, словно раньше даже не думал о недостатках того, чем он стал. — Я имею в виду, скорость и суперслух — это, конечно, круто, но тебе не кажется, что неимение возможности зайти в любой дом — это уже перебор? Кай пренебрежительно морщится, не обращая внимания на взгляд Бонни. Она не знает, зачем слушает его, но просто не может найти в себе силы отвлечься на что-нибудь другое. Нет, конечно, может. Но этим «чем-нибудь другим» будет сидящий в столовой бывший хозяин этого дома. — Я нашел это неудобным, когда захотел зайти, — Кай поморщился и, вздернув брови, бросил на Бонни многозначительный взгляд. — Особенно учитывая то, что пребывал не в лучшем расположении духа, да еще с тобой на руках. Бонни поднимает на Кая острый взгляд, а он лишь смотрит на нее с едва ли ехидной ухмылкой на лице, наслаждаясь тем, что напомнил ей, как она оказалась в этом доме. Хотя, по большей степени, выглядит он все более равнодушным, нежели довольным. Удивительно, как легко ему удается манипулировать собственными эмоциями, вводя Бонни в замешательство, в котором она никак не может понять, что именно он сейчас чувствует на самом деле. И интересно, чем же его хорошее расположение духа отличается от плохого? — И ты просто убил хозяина этого дома? — спрашивает Бонни, но искренне не понимает, зачем задает вопрос, ответ на который очевиден. Поэтому она не хочет его слышать. Бонни хочет отключить каждый звук, чтобы не слышать вообще ничего. Мысли вновь крутятся вокруг трех идей: сбежать, убить или убиться. И все они, как по великой иронии судьбы, бессмысленны. — Ну да, — пожимает плечами Кай, а Бонни думает о том, что это не такой уж неожиданный ответ, но, тем не менее, нервно сглатывает. — А что мне оставалось делать? То, что за ее спиной труп невинного человека, мешает сосредоточиться на чем-то одном. Кай замечает ее предательски бегающий из стороны в сторону взгляд. Он облизывает губы, наклоняется к Бонни и, понизив тон голоса до пронзающе бархатного шепота, говорит: — Все, как и прежде, Бонни, — Кай заставляет девушку поднять на себя взгляд. — Ты считаешь меня монстром, а я с радостью убеждаю тебя в том, как ты чертовски права. Бонни задерживает дыхание, не силясь оторвать от продолжившего говорить Кая взгляд. — Так что насчет завтрака?