Решка

      Imagine Dragons – Friction Civil Twilight – How'm I Supposed to Die В какой-то момент Бонни прекращает сопротивляться, и Кай отстраняется, обрывисто дыша и хмуря брови, словно не понимая, что с ней произошло. Умерла, может? Нет, жива. Дышит так же рвано, глаза ее испуганно бегают по его лицу. Верхняя губа, кажется, против воли дергается — Беннетт вполне уверена, что от отвращения. Она замерла, поняв, что устала сопротивляться — черт, как же он силен — и даже его хватка, сжимающая запястья ее рук, плотно прижатых к груди, ослабевает. Словно недоуменно. Оба молчат несколько секунд: Бонни — испуганно, а Кай — с упоением цепляясь взглядом за ее набухшие и покрасневшие губы со слабыми кровоподтеками от его поцелуев. Губы Беннетт слабо подрагивают. Кай вот-вот снова опускает голову, чтобы вновь вжаться в них, но Бонни сжимается и, воспользовавшись моментом — тем, что Кай почти даже выпустил ее руки из своих рук, — сжимает пальцы в тугой кулак, резко дергая рукой и ударяя его по челюсти со всей силы. Со всей. Силы. Впечатывая в его скулу боль и ненависть. Бонни уже готова нанести еще один удар и бежать. Но голова Кая слабо — точно она по-девчачьи шлепнула его ладошкой — отклоняется в сторону. Он стискивает зубы и злобно рычит. Резким, молниеносно быстрым и убивающим взглядом буквально впечатывая ее в стенку и заставляя подогнуться коленки. Кай хватает ее за волосы на затылке, крепко сжимает их и оттягивает, и Бонни болезненно морщится, прикусывая нижнюю пылающую губу, чтобы не застонать. Кай отводит ее от стены резким рывком, пальцами свободной руки больно вцепившись в предплечье. Бонни приглушенно вскрикивает и пытается отмахнуться от него, ударить, но он лишь сильнее вжимает пальцы в ее кожу. — Это еще что, блять, было? — рычит он ей на ухо, и Бонни жмурится, борясь с нервным истерическим приступом. Дрянная сука. Ударила-таки! Мразь. Блядская ведьма, чтоб ее. И не то чтобы Паркеру больно. Просто эта сука не имеет сраного права ударять его. Себе же хуже сделает. Он жестко стискивает зубы. Краем глаза Бонни замечает заигравшие на его скулах желваки. Кай швыряет ее в сторону, и Бонни ударяется ногами в диван; они тут же подкашиваются, и она подается вперед, успев уткнуться руками в подушки, чтобы не распластаться на софе или полу. — Ты, блять, какого хера о себе возомнила? — зло фыркает он, подходя к ней быстрее, чем она встает, и вновь стискивает рукой ее предплечье. Прожигающая боль. Она чувствует его прикосновение даже под кожей, точно вонзившиеся в руку раскаленные иглы. Из груди Бонни вырывается сдавленный хрип, и она, до боли закусив губу, словно пытаясь заглушить режущие прикосновения Паркера, вновь пытается оттолкнуться от него. Руки и прикосновения Кая жесткие. Грубые. Он владеет ей так безукоризненно и с такой же невероятностью недостижимо, что возбуждение колотит кулаками в грудь и заставляет его желать больше. Больше страха. Больше слез. Больше боли. Больше сопротивления. Одним рывком он разворачивает ее лицом к себе, заставляя повалиться спиной на пол. От неожиданно ударившей в спину боли твердого пола Бонни вздрагивает, но тут же грубая хватка Кая вновь приводит ее в себя, и она выставляет руки вперед несмотря на ноющую боль, принимается колотить его кулаками по плечам и груди, отпихнуть ногами, вылезая и ерзая. Из его слабо приоткрытых, полных, все еще красноватых губ вырывается шелестящий, успокаивающий шепот. И рука крепко, жестко обхватывает ее бедро, тут же подминая девчонку под свое тело. Он сжимает коленями ее ноги, чтобы она прекратила свои ничтожно тщетные попытки вырваться, и, схватив руками за запястья, разводит руки в стороны, впечатывая их в дощатую поверхность пола. Полностью лишая ее движений. Заставляя задыхаться от страха и застревающих в горле слез. Она даже пискнуть не смеет. Стискивает зубы, смотрит на него боязливо-опасливо, слабо стонет, но ничего не произносит. Не рычит просьб выпустить, не кричит о помощи. Кай наклоняется к ней, испытывая и уничтожая. Его горячее дыхание проносится ветром по шее, и Бонни вытягивает ее, отклоняя голову в сторону, чтобы не чувствовать этого. — Хочешь узнать, что я хочу сделать? Молчит. Ноздри ее раздуваются — воздух кажется липким, густым, а так хочется с жадностью заглотнуть побольше, чтобы дышать не было так тяжело. С губ срывается предательский, тихий и такой до безумия жалкий стон, что уголки губ Кая слабо приподнимаются. Он рассматривает ее с такой нежностью, что Бонни становится до дикости страшно. Боже, как страшно! Господи, помоги. Пожалуйста. Так страшно. Легче уж убийственный взгляд — жесткий, ненавидящий — но не такой. Она мелко дрожит и, вздрогнув, наблюдает за тем, как Кай слабо царапает свою нижнюю губу зубами. Проводит по ней языком, увлажняя, и, не сводя пристального взгляда с ее шеи, опускается, прижимаясь губами к пульсирующей и выпирающей жилке. Сводящей с ума. Стук сердца Бонни он слышит в своей голове так, точно кто-то разносит его черепную коробку к чертям — изнутри, кувалдой. Притупляя сознание. Заставляя тонкие струйки капилляров вздуться под налившимися кровью глазами. Выступают клыки, и Кай слабо касается их кончиками солоноватой от пота кожи брюнетки. Бонни вытягивает шею в сторону — ни дать ни взять подставляя ему больше места для поцелуя или укуса. Нет. Ни черта. Убираясь и отклоняясь. Дрожа и слезливо мечтая о том, чтобы освободиться от этого. Надо же быть такой глупой дурой! Какая разница, что он задумал?! Какого черта полезла выяснять?! Кай опаснее любого придуманного им плана. Не хочет. Ничего она не хочет знать! Но он не кусает. Он царапает клыками собственный язык и с неудовлетворенным хрипом заставляет себя упрятать свое новоявленное вампирское существо. Обхватывает губами кожу на шее Бонни, касается ее разгоряченным языком и тут же отстраняется, запуская руку под ее кофту. — Нет! — наконец, хрипло давит крик Бонни и освободившейся рукой вновь отчаянно пытается отмахнуться от него — сильный, крепкий удар приходится прямо на половину шеи и скулы. Кай вновь рычит, шумно втянув воздух сквозь сцепленные зубы и, потеряв точку контроля, посылает на хер попытки быть более-менее — о, еще каким — вежливым. Стискивает бедра Бонни обеими руками и, несмотря на какие-то протесты со стороны ведьмы, резким рывком переворачивает ее, глухим ударом припечатывая грудью к полу. Бонни врезается в него скулой и выпускает хриплый стон от запульсировавшей боли. Одна рука Паркера ложится на ее ягодицу, а другая вновь проникает под кофту. Теплые подушечки его пальцев скользят по пояснице, вжимаются в выпирающие позвонки. Вторая рука обхватывает ремень джинс, и Бонни принимается лихорадочно извиваться в его руках, пытаясь — с небольшим успехом — протестующе выкрикнуть. Она заводит руки за спину, стремясь отпихнуться, больно упирается коленями в пол, стараясь оттолкнуться от него и поднять таз, но выходит лишь врезаться ягодицами в пах Паркера. Господи Боже! В горле застревает острый ком. Глаза начинает щипать от слез. Бонни, хватаясь пальцами за пол, пытается изо всех сил вылезти из-под Паркера, всхлипывая. Он хватает ее за волосы и вжимает лбом в пол. Свободная рука оттягивает ремень джинс и приспускает его. Хоть бы умереть. Пожалуйста. Прямо сейчас. От страха, стыда, жалости — от всего, что так неожиданно накинулось на нее. Она ненавидит себя за слабость, за бесконтрольно хлынувшие слезы, в которых она теперь так ничтожно захлебывается. Бонни не может. Больше не может. Вот бы просто перестать существовать в этот самый миг — и, кажется, все решено. За пробегающими по коже пальцами Кая остаются жесткие, точно сожженная до последнего слоя кожа, следы — так она чувствует. Грязь. Вся эта грязь навалилась на нее, задавила и теперь просто вытеснила весь кислород. Бонни лежит, жалкая и униженная, хрипло рыдает и не имеет ни малейшего шанса на сопротивление. Блять, да смерть лучше всего этого. За потоком навалившейся на нее истерики она даже не замечает, что Кай остановился. Задержал одну руку на ее бедре поверх джинс, наклонился, убрал упавшие на ее лицо волосы и, касаясь кончиком носа ушного хрящика, щекоча кожу своим жарким дыханием, зашептал: — Все в порядке, Бон. — Его мягкий, сиплый и сдобренный будто медовой — такой гладкой и свежей — бархатцой голос обволакивает сознание, внедряется в него. Слезы продолжают бесконтрольно полоскать щеки, тихие всхлипы вырываются из груди. Она вперивается взглядом в какую-то точку в дальнем углу комнаты. Все в порядке. — В порядке, — еще глуше повторяет он, осмотрев открытую ему половину ее заплаканного лица — спокойно и мягко, так, что Бонни ощущает этот взгляд на своей коже короткими волнами нежной щекотки. — Я думала, мы уже обо всем договорились. Кай окидывает Лили оценивающим взглядом, мимолетно бросает его в сторону Энзо, но тот молча наблюдает за их разговором. Паркер поджимает губы, едва склоняет голову вправо и снова смотрит на Сальваторе. — Значит, я пересмотрел свои приоритеты, — спокойно выдыхает он, впустив руки в карманы штанов. Чуть покачивается бедрами вперед. — Тогда объясни, — круглые голубые глазки женщины внимательно наблюдают за ним; она ловит каждый его взгляд и жест, пытаясь понять, что ей нужно сделать еще — до такого безобразия ей важно вернуть свою шайку ведьмо-вампиров. Кай объяснит. Обязательно. Месть оказалась почетным призом победителю. Он ведь всегда выигрывает. Никогда не задумывались о том, что наступает после того, как план, который ты выхаживал, строил, переиначивал в течение восемнадцати лет, исполняется? Кажется, эйфория. Чувство невероятного восторга и какой-то странной гордости за то, что ты оправдал свои ожидания. За то, что все оказались просто жалкими мишенями, позволившими ему вымыть руки в их крови. А Кай оправдал все свои планы и ожидания. И эта победа оказалась сладким плодом всех его грез. А он оказался королем восстающего из недр Земли Ада. Но какой король остается без прислуги? — Просто надеюсь на небольшую поддержку. Врет. Лили, сузив глаза, сдвигает брови к переносице. — Есть несколько незавершенных планов. Не думаешь, что вы должны мне куда больше, чем я попросил? — он вскидывает брови. Кажется, голубые глаза мамаши-Сальваторе становятся светлее — точно застилающие способность понять слова Кая тучи расступились, разъясняя ситуацию. Она хмурит брови, а Кай слабо касается кончиком языка своей нижней губы. Он победил могущественный ковен Близнецов, почти истратил связь с позорящим личность Малакая Паркера братом. В общем-то, все, к чему он стремился в течение, скажем, всей жизни — исполнилось. И что его должно ждать после этого? Благословенное забвение? Уход в мир иной, этакий завершивший свое незаконченное дело призрак? Спокойная жизнь? Каю Паркеру теперь предоставлена вечность для свершения всего, чего он только пожелает. Лишенный в детстве забавы мальчишка, повзрослев, вошел во вкус. Разве не так вырастают опаснейшие в мире преступники? — И что это значит? — из груди Лили вырывается то ли насмешливый, то ли непонятливый выдох-смешок. — Хочешь, чтобы мы в благодарность мнили тебя господином и под дудку плясали? Вообще-то, да. Но Кай сокрушенно цокает языком и закатывает глаза. — Нет, — лукаво улыбаясь, выпускает он с издевательской насмешкой. — Не совсем. Мы ведь семья теперь, верно? Тихо всхлипывая, Бонни позволяет Каю приглаживать свои волосы. Он наблюдает за ее реакцией после открывшейся ей правды, которую она стремилась узнать так отчаянно, что чуть не стала униженной жертвой. Смерти или насильника. Насильственной смерти. Хотя она итак унижена. Молчит, сглатывает горчащие в горле слезы, и не имеет больше сил сопротивляться — полностью опущенная и выдохшаяся. Она. Так. Устала. Прикрывает глаза, выпуская вновь заструившиеся по щекам слезы, и Кай разводит их по ее скуле мягким прикосновением тыльной стороны фаланги. — Только и всего, Бонни, — продолжает шептать он, точно убаюкивая и успокаивая ее. — Видишь ли, я по-прежнему остаюсь психопатом, претендующим на что-то большее, нежели на статус свихнувшегося парня, который убил всю свою семейку. Парадокс, правда? Вроде, что еще нужно для исполнения детской мечты. — С его губ срывается смешок. — Но не все так просто. И стоила таких мучений эта и без того очевидная истина? Неужели что-то вообще может стоить мучений Бонни Беннетт? Теперь. Они пребывают в абсолютной тишине, нарушаемой лишь ее тихими всхлипами, несколько минут. Дыхание Кая все это время ощущается на коже. В какой-то момент он плотно сжимает губы, сглатывает и оставляет на ее виске влажный поцелуй. Бонни морщится, губы вновь начинают трястись, но все, что делает Кай в следующий момент — произносит: — Не собирался я тебя насиловать, — с пренебрежением, какой-то двусмысленной издевкой. Хмурит брови и поднимается с пола, отряхнув одежду. И что он думает? Это должно успокоить? Бонни морщится, почувствовав себя еще более униженной. — Предпочитаю не вынужденный оргазм. Попрактикуем как-нибудь в следующий раз, — он подмигивает, вновь наклоняется и проводит рукой по ее волосам. Зажмурившись и с силой закрыв веки, Бонни старается не дышать. — У кого-то начались тяжелые деньки, — почти с сожалением хмыкает Кай и, поднявшись, бросает: — Возможно, в следующий раз тебе повезет больше. Бонни даже не сразу понимает, что больше не слышит стук его шагов. Не ощущает его дыхания, присутствия, не слышит голоса. Лежа на полу, она, окутанная ночной темнотой и тишиной, медленно поднимает взгляд. Серебристый свет луны, проникающий через окно, расчерчивает на ее лице светлую полосу. Грудь придавило булыжником. Ноги отнимаются, руки трясутся. Губы полыхают вечным огнем, а сердце с болью ударяется о грудь. Так медленно и так сильно. Бонни пытается сглотнуть застрявший в горле острый ком, сипло стонет и, прижав руки к груди, сжимается на полу в беззащитный и раздавленный клубок. Ей кажется, что она будет лежать здесь, в опустевшем доме, до скончания веков. Никуда не поднимется и умрет вот так. С какого-то определенного момента жизни Бонни постоянно преследовал страх. Она боялась потерять друзей, боялась потерять родственников, боялась увязнуть в болоте сверхъестественного мира, который с каждым днем все больше и больше утягивал ее на самое дно. Боялась быть недостаточно сильной, чтобы суметь постоять за себя. Боялась оказаться никому не нужной. Боялась, блять, всего. И все. Все, чего она страшилась — все оказалось убивающей реальностью. Все это сошло со страниц ее мыслей, став явью. И теперь ей кажется, что в ней больше нет живого места, чтобы бояться чего-то еще. Нет живого места и для положительных эмоций. Осталась обволакивающая пустота.