Решка

      Vast – Pretty When You Cry Moby – A Case For Shame (with Cold Specks) Бонни не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Кай бросил ее, но солнце начало подниматься над горизонтом, когда она, наконец, подняла корпус своего тела, оставшись на полу в сидячем положении. Светлеет рано. Оранжевая полоса, пробивающаяся сквозь щель тяжелых штор, расчерчивает линию на ее щеке. Беннетт упирается спиной в диван, вздыхает, ощутив, как воздух, прежде чем вырваться наружу, словно застревает в горле. Она не помнит, когда ей в последний раз было так плохо. Кажется, тело сводит от мелкой дрожи. Холод гуляет по коже, и Бонни, икнув, смаргивает слезы, застывшие в глазах. Когда все успело стать хреновым? Она вроде бы даже поверила в то, что все может наладиться. Она поверила, что, вернувшись и — самое главное — отомстив, наконец, сможет получить долгожданную передышку. Аларик и Джо смогут выбить для себя тот самый кусочек счастья, Елена и Деймон создадут свою собственную идиллию, к которой так давно стремились. И вот Бонни. Почти уничтоженная, забитая и оставленная — мол, на тебе, Беннетт, подачку. Успокойся, я ведь все равно приду за тобой. Придет. Никакого счастья. Идиллией и не пахнет. Джо мертва, Аларик опустошен — едва ли сам не на грани смерти, наверное; Елена спит вечным сном, а Деймон… Бонни шумно втягивает воздух через нос, сглатывает и, поджав сухие губы, поднимается, опираясь руками о диван. Пол кажется затягивающим в пучину вязкого мрака зыбучим песком, и девушка едва удерживается на ватных ногах. Хватается руками за стоящий рядом стол, подтягивает себя выше и, злобно рыкнув от накатившей на себя ненавистной безысходности, резко встает на свои две. Все тело продолжает сотрясать мелкая дрожь. Бонни бросает взгляд на выпавший во время борьбы с Каем телефон: он лежит на краю дивана и содрогается новой волной вибрации. Это продолжалось на протяжении всей ночи — изначально Бонни не слышала, а когда вибрация, наконец, добралась до ее слуха и более-менее выдернула в раздражающую реальность, и вовсе стала игнорировать. Ей все равно. Бонни не чувствует силу даже в своих руках. Не чувствует магию. Она кажется какой-то зыбучей под кожей субстанцией. Неконтролируемой. Бонни сжимает и разжимает руки. Разминает пальцы. Они болят, и боль эта отдается на самых кончиках сильной пульсацией. Все из-за Кая. Когда-нибудь его привычка высасывать из нее магию не доведет до хорошего. Когда-нибудь — думает Бонни — это будет концом чего-то. Она прикрывает глаза и заставляет свое тело расслабиться. Набирает в легкие побольше воздуха, точно выполняя какое-либо упражнение для медитации, и медленно выпускает сквозь ноздри. Сжимает и разжимает пальцы. Сделай шаг. Магия по-прежнему твоя. Никуда не делась. Бонни вздыхает так громко, что на какой-то момент не слышит ничего, кроме собственного выдоха. — Давай же, — словно заставляя себя сделать что-то невероятное, сквозь стиснутые зубы цедит девушка, хватаясь рукой за край стола. Передвигая дрожащие ноги, она понимает, что это — ее край. Край, переступив через который, она уже не сможет вернуться на нужный — и, самое главное, верный — путь. Она ступит в пропасть с обрыва. Даже сейчас она это понимает. Это встает перед глазами, как ясный день. И после него наступит затмение. Эти затмения уже поперек горла. Бонни давится собственной жалостью. Она понимает, что еще один неверный — точнее сказать, наивно-слабый — шаг — и «та самая» пропасть станет ее убежищем. Но есть ли смысл в спасении, когда путь так тернист? Есть ли смысл пробираться сквозь эти тернии? Есть ли смысл вообще жить? Ради чего? Что ждет в итоге? Истинное наслаждение? Или истинная смерть? «Ты всегда была сильной, Бонни». Да, бабушка, я была. Бабушка. Что-то неприятно колет в сердце, и Бонни болезненно морщится. Ей осточертело чувствовать боль буквально в каждом уголке своего тела, однако это — физически духовный пинок, и защититься от него не так уж и просто. Она обещала бабушке никогда не сдаваться, а в итоге ее унизили в ее же собственном — бабушкином — доме. Отвращение к себе мгновенно достигло своего апогея. «Соберись с духом, моя девочка». Бонни сжимает губы и, бросив нацеленный взгляд в сторону коридора, отталкивается руками от стола, делая тяжелые шаги. Как же больно. Она переставляет ноги, останавливается и, прикрыв глаза, глубоко вздыхает. Сжимает руки в кулаки. Главное — заставить работать мозг. Сейчас он пребывает в какой-то неизведанной прострации, точно Бонни — не хозяин своих мыслей и действий. Заставь мозг работать — и будет тебе контроль. Над всем. Над Малакаем Паркером в том числе. По всей видимости, перестал ее мозг согласовываться с разумом примерно в тот момент, когда она осталась одна — с Каем — в тюрьме 94-го. Вновь вибрирующий телефон. Бонни оборачивается и видит, как на дисплее высвечивается до боли родное имя парня — «Джереми», и их совместная фотография. Счастливая, словно на какой-то промежуток времени они были вырезаны из всего дерьма, что происходит в этом мире. Господи, Джереми! Огревшая Бонни жаркая пощечина осознания возвращает на землю. Заставляет вспомнить, что она оставила своих друзей одних — оставила Джереми. Где они сейчас? Что произошло в Мистик-Грилль? Разум Бонни до сих пор обволакивает туман, но она собирается с силами и мыслями — собирается, и идет в комнату бабушки. Пахнет так, словно она вот-вот войдет в дом и улыбнется. Скажет что-нибудь ободряющее, и Бонни непременно сможет взять себя в руки и сделать то, чего не может сделать уже очень давно — покончить и с Паркером, и с настигающим ее, точно тучи — ясное небо, мраком. Беннетт вытаскивает из шкафа несколько книг, и их пряный запах вбивается в нос. Бонни втягивает его со всей силы, словно он — неизведанный источник энергии, которым можно подкрепиться. Как же она скучает. Садится на пол, раскладывает перед собой книги и, прикрыв глаза, возносит над ними руку. Слабо движет губами, нашептывая себе под нос заклинание, и книги, точно по команде, раскрываются. Страницы шелестят, молниеносно переворачиваются, открывая для Бонни нужные ей разделы. Ветер скользит по лицу, слабо поддувает короткие волосы, а солнце уже полностью вздымается над горизонтом, разбрасывая по небу утренние лучи. Подушечки пальцев скользят по шероховатому, чуть пожелтевшему от времени листу. Бонни закрывает глаза и втягивает воздух сквозь ноздри, собираясь с силами. Помоги мне, бабушка.

***

Кэролайн нервно покусывает нижнюю губу, неаккуратно заправляет светлую прядь волос за ухо, и та сразу выскальзывает обратно, прикрывая щеку. Гудки длятся чуть меньше минуты, и звонок — уже пятый подряд — остается вновь проигнорированным, вместе с десятком сообщений. — Где она? — на вопрос Стефана, в ужасе окидывающего взглядом разгромленный бар, Кэролайн лишь слабо топает ногой и, прикусив кончик указательного пальца, с усталым выдохом сбрасывает трубку. Молчит. Господи, Бонни, где же ты? — Я пойду за ней, — произносит Джереми, и его рука крепче стискивает рукоять арбалета. Он знал, что это — плохая идея. Но кисть до сих пор слабо жгло от резкой реакции Бонни на его желание помочь ей. — Я не позволю этому выродку… — Оу, привет, — со слабо-наигранным улюлюканьем откуда-то сбоку раздается знакомый — Джереми поднимает руку с арбалетом, целясь — голос. Кай входит в Мистик-Грилль, переступая через лежащий почти у порога труп. Поджимает губы, посмотрев на лежащего мужчину с усталым равнодушием. Здесь пахнет кровью и огнем. — Где она?! — в слух тут же врезается резкий и уверенный вопрос, и Кай поднимает на парня взгляд. Легкий. Слабо заинтересованный, в чем-то вопросительный. А это еще кто такой? Кай сдвигает брови к переносице, поджимая губы. Бросает насмешливую ухмылку и, слабо прищурившись, окидывает стоящих напротив Кэролайн и Стефана. — Если ты сделал с ней что-то… — Дай угадаю, — резко перебивает Кай, повысив тон, чтобы уже надоевший мальчишка захлопнулся. — Джереми Гилберт? Джереми, опасно сощурившись, застывает на месте. Вот оно. Слащавый мальчишка, братец Елены Гилберт, истинный охотник, защитник. Защитник, блять. Беги да спотыкайся. Так вот кто трахал Бонни Беннетт. Кай усмехается, и Джереми, стиснув зубы, выпускает стрелу. Паркер ловит за секунду до того, как острие должно впиться в кадык, и, сжав рукой, разламывает на две части, театрально охая. Попытка номер два? Или, может быть, теперь его очередь? Он вскидывает руку, сжимая пальцами воздух, и Джереми, выронив арбалет, начинает задыхаться и хвататься руками за шею. Судорожно заглатывает воздух ртом, точно немая рыба, выброшенная на берег, и Кай, заметив движение со стороны двух вампиров, вскидывает вверх вторую руку. Оставшиеся целыми бутылки лопаются. Свет начинает мерцать, люстры падают, разбивая стеклянные абажуры. Кэролайн и Стефан одновременно — по команде Кая — стискивают виски с обеих сторон ладонями. Кривятся. Блондинка начинает кричать, и Кай сжимает руку еще сильнее, непроизвольно заставляя младшего Гилберта по-настоящему задыхаться — его лицо краснеет, а на лбу вылезает вена. И резко прекращает. Форбс и Сальваторе валятся на колени. Джереми Гилберт, наконец, делает глоток воздуха, который режет горло. Кай делает ленивый взмах рукой, рассекая пальцами воздух в привычном жесте, и парень врезается в стену справа от него. Кажется, Паркер слышит хруст костей. «Я не позволю этому выродку…» Кай потирает кисти и разминает пальцы. — В следующий раз тебе нужно быть аккуратнее, — он подхватывает с пола отломанную деревянную ножку стула. Прокручивает ее в руках. Подбрасывает в воздух и, облизнув губы, указывает ей в сторону Гилберта. — Я бы на твоем месте не разбрасывался словами. Ну, знаешь, они, психопаты, могут принять твои слова близко к сердцу. Мужчина вальяжным шагом проходит до парочки вампиров. Сжимает руку, вновь заставив их корчиться от боли из-за лопающихся в мозгу сосудов. Еще. Еще немного. Он чувствует, как магия сочится из его рук, выливая на жертв потоки яда. Она бурлит в крови. Закипает. Паркер подавляет нервную усмешку. — Хочешь одну жизненную историю про одного из них? — Кай пинает руку Стефана, и он валится на пол боком. — Видишь ли, социопаты тоже люди. В какой-то степени. Если ты живешь в семье, в которой отношение к тебе не вызывает иного желания, кроме как перебить весь этот неблагодарный скот, есть ли смысл противиться этой возможности? Он поднимает заинтересованный взгляд на Джереми, точно тот сможет выдавить ему ответ. Но он не сможет. И Кай разочарованно фыркает, опустив взгляд с пригвожденного к стене парня на лежащую на животе Кэролайн Форбс. — Вот и он не противился, — Паркер хмыкает, наклоняется и, впустив пальцы в волосы девушки, заставляет ее приподняться. Вновь левое движение. О, разве он не озвучивал правила этой игры? Стефан упирается ладонями в пол, поднимая корпус тела, и Кай молниеносно вонзает ему в ладонь деревянный обломок. — Самое интересное заключается в том, Джереми, — он прокручивает ножку стула, и Стефан, стиснув зубы, рычит. — Что людям все равно, что послужило причиной твоим поступкам. Если ты в итоге остался не жертвой, а победителем — это делает тебя выродком. Кай вырывает деревяшку из ладони вампира, хватает его за плечо и резким движением руки разворачивает на спину, вонзая кол чуть ниже сердца. Припечатывая Сальваторе к полу. Он изо всех сил старается не кричать — стискивает зубы, мычит и стонет, а Кэролайн, испытавшая свою удачу, поднимается на ноги и с вампирской скоростью движется на Кая. Он хватает ее за тонкую шею. Смыкает пальцы, чувствуя, как пульсируют под подушечками жилы. Она задыхается. — Знаешь, сколько мне понадобилось времени, чтобы понять, что моя способность выкачивать магию делает из меня не отродье, в чем меня пыталась убедить вся семья, а победителя? — Кай обхватывает ладонями лицо Кэролайн. Он всегда от всех отличался. Это раздражало. Раздражало не столько его отличие от всех — блять, всех — кто его окружал, сколько сраная неспособность генерировать магию. Раздражало все: от сговорившихся родителей до предавшей доверие сестры. Словно он инвалид. Убогий. Убогий, блять, недоношенный ублюдок. Позор семьи. И что? Куда теперь делись все те, кто бросил в его сторону косой взгляд? Из блондинки начинает сочиться магия. Она проходит по коже мелкими волнами тока и приятно покалывает. Впивается внутрь и внедряется в кровь. Кай приоткрывает губы, наслаждено выдыхая, а Кэролайн начинает громко кричать, хватая его за кисти рук и пытаясь отцепить их от своего лица. — Вот так, — с вожделением протягивает Паркер, и эти слова перекатываются на его языке со сладковатым привкусом очередного триумфа. — Оставь ее. Кай готов поклясться, что сердце ударило в грудную клетку со всей силы. Готов также поклясться, что слышит ее сердцебиение — быстрое и неровное, но всем своим видом — по крайней мере, энергетикой — она излучает такую уверенность, что становится тошно. Словно не ты пару часов назад прогибалась подо мной, извиваясь и рыдая. Голос такой резкий и четкий, что ослышаться невозможно. Паркер разворачивает голову в сторону вошедшей девушки, слабо приоткрывает губы в торжествующей ухмылке — он знал, что она не пропустит это. И она не пропустила. — Бонни… — хрипит Джереми, повернув голову в ее сторону, и она, в одно мгновение смягчившись и посмотрев на него — обеспокоенно и уверенно одновременно — сглатывает. — Все в порядке, — говорит Бонни и кивает. И долго ли тебе пришлось приходить в этот порядок, а, Беннетт? Губы все еще покалывает? — Все будет в порядке, — вновь повторяет она и сжимает пальцы в кулаки, вновь направляя в сторону Кая явно враждебно настроенный взгляд. Он наблюдает за ней, с упоением ловя каждое изменение в ее мимике. Ее брови слабо дергаются вверх — почти даже незаметно. Губы сжимаются вместе со стиснутыми зубами. А взгляд растрачивает способность фокусировать зрение на чем-либо еще, кроме этих горящих огнем ненависти зеленых глазах. Кай почти даже поверил в ее несломленность. — Оставь. Ее. Паркер отпускает руки, и Кэролайн, обессилено рухнув на пол, хватается ладонями за разболевшуюся голову. Приподнимает руки, показывая, что находится в полном распоряжении Беннетт. Хочет продолжить? Пожалуйста. Он чуть склоняет голову вбок, окидывая Беннетт оценивающим взглядом. — Уверенность тебе к лицу, — произносит он нарочито-мягким тоном, и Бонни вскидывает подбородок. В который раз она вот так вот встает перед ним, пытаясь показать свою силу? — Но ты мне нравишься больше, когда плачешь. И принадлежишь мне. Его глаза сверкают бесноватым блеском. Он насмехается, и Бонни ощущает, как раздражение расходится по ее телу штормовой волной. Но она сильная. Она всегда была сильной. И будет. Бонни вскидывает руку, резко выбрасывая заклинание. Сжимает пальцы. Проводит ладонью по воздуху, стискивая губы от распирающей ее злости и — боже — желания. Она хочет ощутить, как ее магия пропитывает его тело, ломая каждую возможную косточку. Хочет увидеть, как густая кровь хлещет из его рта, стекает по губам, подбородку и пачкает шею, стекая струями в ямочку между ключиц. Хочет слышать хруст его костей. Его стоны боли. В ней столько силы, боже. Боже, дай ей успеть насладиться этим. Я не маленькая девочка. Я смогу. Правда. Я ведь обещала. У меня ведь не будет другого шанса. Кай падает на колени, и Бонни выворачивает собственную кисть под другим углом, заставляя его сдавленно закричать от боли в хрустнувшем где-то позвоночнике. Он чувствует медный привкус крови, а она опускает обе руки, руководя властным взглядом. Кай заставляет себя бросить ядовитую усмешку. Моя девочка. Ему смешно? Кровь наполняет рот, и Кай начинает захлебываться. Бонни слышит, как Джереми пытается позвать ее по имени, но его голос так далеко, так… чертовски… далеко… За толстым слоем ее разума. Ее магии. Ее мести. Он чуть не сломал ее. Ему нравится, когда она плачет. — А мне нравится, когда ты плюешься собственной кровью, — произносит она, приподнимая подбородок еще выше — так горделиво выносливо. И Кай выхаркивает кровяной бардовый сгусток. Падает, упираясь ладонями в пол, и Бонни слышит, как он задыхается. Кровь новым потоком выливается на пол, и Кай задушено хрипит, пытаясь втянуть в себя воздух. Поняла-таки, как нужно сражаться за свою жизнь? Он силится. Пытается подняться, сделать хоть что-нибудь, и старается не недоумевать о том, откуда в ней проснулась эта дикая мощь. И Бонни вновь заставляет его захрипеть, обессилено упав на бок. Она ничего не говорит и не слышит. Лишь бурлящие в собственной голове мысли, нашептывающие разуму заклинания. Хруст самых мелких костей в его теле. Ей кажется — нет, это определенно происходит — что она сходит с ума. Месть делает из человека монстра. Она — монстр. И месть ей нравится. Бонни раскрывает губы, подхватывая ими воздух, и тут — словно по хлопку — она вновь выбивается в реальность. Ее огревают такой ментальной пощечиной, что она, втягивая воздух, сама поневоле задыхается. Спутавшиеся в голове мысли забываются. Она поднимает почти растерянный взгляд на стоящего напротив нее — позади лежащего на полу Кая — человека, и ощущает, как в легких кончился воздух. И она не может его втянуть. Господи, она не может дышать. Нет, боже, пожалуйста. Верни меня. Уберись отсюда! Из нее выбили дух. Он выбил из нее дух. — Бонни, — знакомый голос погружает в полнейшую растерянность, и девушка на несколько секунд забывает, что происходит. Это не ее имя. Это не он. Уйди. Исчезни. Почему ты вечно все портишь?! Она не была готова. Она не готова. Глаза начинают болеть от надавивших на них слез. — Деймон?..