Решка

      Gemini – Fire Inside (Elliot Berger Remix) Red – Take It All Away — Бонни! — крик вдогонку. Она слышит. Его голос въедается в сознание, и девушка резким взмахом руки раскрывает дверь, что та чуть не слетает с петель. Ветер бьет в лицо, сдувая с него короткие волосы. Бонни жадно глотает воздух, а сердце настукивает такой бешеный ритм, что она чувствует эти болезненно-резкие удары в грудную клетку. Тук-тук-тук. Словно вырвется из груди. Кай сбежал. И след простыл, как только понял, что внимание Бонни переключилось. Она ведь полностью была захвачена всем: своей силой, местью, Каем, мраком — и тут ее резко выдернули, словно вытащив из воды на сухой берег. Ошпарив жаром и болью. Мысли о Деймоне обволакивали сознание. Бонни разворачивается резко, бросая на него такой яростный взгляд, что он резко останавливается, и подошва его ботинок скользит по асфальту с неприятным скрежетом. Огонь вокруг тебя. Вокруг нас. Везде. Затрясшиеся губы она сжимает. Деймон готов поклясться, что услышал скрип ее зубов. Готов поклясться, что этот взгляд — господи, один лишь только взгляд — резким пинком толкает его в пропасть. И на дне ее бурлит лава. Он не хотел. Правда, не хотел, и, блять, все это совсем не поддается объяснению. Так не поддается, что даже если ты сам попытаешься вникнуть — внедриться всем своим нутром — в это, попытаться достать из этой мрачной пучины нити, что нужно распутать, — запутаешься сам. Погряз бы навсегда. Сошел бы с ума. А Бонни хочется кричать. Кричать, реветь, рушить все на своем пути. Ей хочется выжечь каждый сантиметр этого проклятого города, что заставил ее сердце покрыться толстым слоем камня, измазанного сажей. — Если бы ты только знал… — шепчет она на задыхающемся выдохе. — Я знаю, — кивает Деймон в ответ. Знает. Ну разумеется. — Нет, — резко бросает Бонни, слабо, почти незаметно — точно гордость истратила свою способность проявляться в нужных (для нее) ситуациях — приподняв подбородок. Она видит его взгляд: он смотрит на нее, как смотрят на последний шанс. Но почему она — последний шанс? Потому что она — и погибель, и спасение в одном лице. У Деймона выбитый дух, а спасение для него — крытое пеплом поле. Он был уверен, что отпустит, но так и не смог пойти к Елене. Не смог сидеть около ее гроба и ждать, пока она раскроет глаза и посмотрит на него. Потому что на него смотрела бы смерть Бонни. До особняка оставалось несколько шагов, и он понял. Внезапно накрыло волной: увидел сквозь окна, в которых поблескивал желтоватый свет ламп, лица Стефана и Кэролайн, стоящих около тела Елены. И ноги приросли к земле. Пинок подсознания — такой сильный, что из груди выбивается дух, точно пыль из старого ковра. И он ушел. Блять, это все так тупо. Он почти даже готов был сказать себе, что не хочет, чтобы Елена просыпалась, но, как только эта второстепенная (почти неощутимая) мысль коснулась его сознания, он с усердием пытался выжечь ее с помощью виски. — Где ты был? — Стефан, Кэролайн и Джереми — потрепанные — выходят из бара вслед за ними. Форбс недоуменно переводит взгляд с Деймона на Бонни и обратно. Но Деймон не отвечает, лишь продолжив буравить Бонни таким взглядом, точно от каждого ее последующего жеста или слова зависит вся его жизнь. Верно. Они ведь не знают. Конечно, не знают. Кому вообще нужно знать, что Деймон Сальваторе бросил Бонни Беннетт в лапы смерти? Так похоже. Так похоже на тюремный мир, в котором Бонни пришлось прогнить лишь потому, что она считала себя борцом за жизнь и справедливость. Для нее было вполне себе справедливо то, что она сможет подарить Деймону и Елене счастливую жизнь, а сама… А о себе она и не думала. Подумала бы о себе — сходила бы с ума, как сейчас сходит Деймон. Она знает. Видит. По тому же его взгляду. Извиняющемуся. Бонни, честно, не знает, где найти то самообладание, спокойствие, где найти все то, что когда-то делало ее собой — Бонни, мать ее, Беннетт. А теперь она кто? Разбитая, раздробленная, втоптанная и почти уничтоженная? Теперь единственное, что у нее есть — магия и кучка «друзей», которые по очевидным причинам считают, что непременно должны ей помочь. И они пытаются. Да выходит что-то не очень. — Что ты ждешь от меня? — голос предательски дрогнул, но Беннет, вскинув брови, приподнимает подбородок, стискивая зубы. Она не знает, что чувствует, смотря на Деймона. Точнее, нет — знает. Но почему-то не хочет. Слишком больно чувствовать такое к тому, доверие, любовь и привязанность к которому — были. Были. Раньше были Бонни и Деймон. Не то враги, не то друзья. Сейчас Бонни и Деймон тоже есть. Но между ними невидимая пропасть. Попробуй сделать шаг — и все, ты падаешь. А потом разбиваешься — насмерть. И шаг этот сделан наполовину. — Бонни, что происходит? Кэролайн, не сейчас. Прошу, пожалуйста, не пытайся собрать обломки моего разбитого сознания — ты порежешься, а эти маленькие, раздробленные на миллионы осколков кусочки войдут под самую кожу. — Мне жаль, Бонни, — начинает Деймон, и они оба игнорируют Стефана и Кэролайн, вопросы которых так и повисли где-то в воздухе. — Мне жаль, что я та… — Хватит, — резко пресекает она его попытки извиниться или оправдаться. Кажется, они оба понимают, что в этом нет никакого смысла. — И лучше тебе не попадаться мне на глаза. Я не хочу тебя видеть.

***

— Phasmatos Tribum Nas Ex Veras… Прикрыв глаза, Кай сглатывает. Плотно сжимает губы, мысленно представляя себе карту, что сейчас лежит у него перед носом. И капля крови остается на ней круглой обездвиженной точкой. — Sequita Saguines… Стискивает зубы, и на скулах выступают желваки. В соседнем коридоре слышится быстрый топот детских ног: Лукас и Оливия проносятся мимо арки с детским, отвлекающим хохотом, а за ними, чуть подогнув ноги в коленях, бежит Эзра, поговаривая, что поймает их. Не дом, а детский сад. Еще бы не чувствовать себя здесь убогим. Кай бросает в сторону коридора убийственный взгляд, когда вновь слышится детский хохот. Втягивает воздух через ноздри, концентрируясь на единственном важном — на карте и заклинании. Прикрывает глаза. Хохот и топот. Шумная… машина… Phasmatos Tribum. — Nas Ex Veras. Кай прекрасно знает, что у него не получается. Он не чувствует, как магия вибрирует в пальцах, не чувствует, как собственная капля крови расползается по нужному маршруту. Но это отрицание оказывается настолько убийственным, что он просто становится фактически одержим собственной надобностью сделать это. У него должна быть магия. Должна. — Sequita Saguines… Он же не мог родиться таким просто… выбросом? Недоделок природы, блять. И в какой жизни он провинился? Когда его успели проклясть, заставив быть вечным позором ВСЕЙ чертовой семьи. У всех все в порядке. И тут этот. Побочный. Топот и смех смолкают, и Кай глубоко вздыхает. Выпускает воздух сквозь приоткрытые губы. Смотрит на карту, чтобы убедиться, что чутье не обманывает, и мимолетом бросает взгляд на дрожащее пламя свечи, что отбрасывает на мозаику штатов оранжевые тени. Он почти заставляет себя убедиться в том, что его магия, вроде как, в своеобразной ведьминской спячке. Никто не говорил, что такого не бывает. Не бывает с теми, кто может поглощать магию из других источников. Блять, да захер это ему сдалось? Поглощать магию. Судьба, оказывается, та еще юмористка. Насмеялась? А теперь давай мне мою магию. Давай. Огонь должен вспыхнуть ярче. Магия должна забурлить в жилах. Капля крови — протянуться тонкой полосой. Сдержав крик, Кай валится на землю. Асфальт раздирает кожу, но мужчина чувствует, как она тут же затягивается, а он продолжает лежать на земле. И Валери, встав в метре от павшего Паркера, пожирает его своим властным взглядом. Не много ли вас, властных, развелось тут? — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь? — произносит она, заставляя Кая давиться волной новой боли — такой, словно по каждому участку его тела, не жалея сил, ударили каменной кувалдой. Он не держит себя на руках и валится на асфальт, схаркивая кровь. Снова. Кай вполне себе трезво оценивает свои возможности и может точно сказать: берет он на себя достаточно. Быть социопатом не так уж и сложно: гораздо проще, чем, помимо неотложно-важных дел, таскать с собой еще и мешок эмоций. У него, по крайней мере, есть цели. Цели и конкретика, чего он хочет, а чего — нет. Чего может добиться, а чего не то чтобы не сможет — не хочет — даже пробовать добиваться. В его понимании все кажется гораздо более простым. — Если ты думаешь, что мы обязаны тебе чем-то — не потрудись спуститься с небес на землю. Думает ли он, что они обязаны? Да. Как минимум — преданностью. Как максимум — жизнью. Он не просит их расформировывать свою собранную шайку, что они называют семьей. Он просит впустить себя в нее и позволить ее возглавить. Хотя… и этого он не просит. Так, ставит перед фактом. Только вот вопрос: им не нравится быть сильнейшим в мире ковеном еретиков или же не нравится подчиняться — точнее сказать, платить по заслугам, благодарить? Он бы ответил. Да вот только кровь застревает в горле, и он давится ею. Давится, давится, давится… Тупые, гордые и высокомерные суки. Мэри-Луиза обходит его лежащее на полу тело, бросает взгляд на Нору и встает в стороне, точно ее это совершенно не касается. — Не пойми нас неправильно, — продолжает Малкольм, перекинувшись парой взглядов с Лили и Валери. — Но быть на побегушках у мальчишки, черт знает на каком основании претендующего на мировое господство, мы не собираемся. О, напротив. У Кая не завышенная самооценка. Он бы даже сказал — вполне себе заниженная. Просто в те моменты, когда ты ощущаешь приятно покалывающую силу в своих руках, а последние остатки самообладания стерлись, ощущение бесконтрольной власти над всеми — всеми — поглощает, захлестывает и впитывает. — Более того, Малакай... Несмотря на то, что кости ломаются под воздействием магии, Кай ощутил почти физическую боль: собственное имя, произнесенное в таком… повелительно-знакомом, но, тем не менее, смягченном тоне, заставляет громко фыркнуть. Мэри-Луиза любит это. Ей нравится называть его полным именем, и Кай всегда — ежесекундно — жалел о том, что осмелился как-то произнести его, находясь в тюрьме 1903 года. Он искренне не понимал и вполне себе сильно раздражался, когда Мэри, иногда подшучивая, говорила ему: «Мой ангел». Ангел. Как же. Каю больше по душе кровавый кошмар. Мой кровавый кошмар. Отлично. Ирония так и хлещет. Да, Мэри-Луиза. Я — твой кровавый кошмар. Просто нужно подождать, прежде чем он станет явью. — Мы очень благодарны тебе за предоставленную нам свободу. Прекрасно. Так уже лучше. Почему-то Каю кажется, что следующим делом последует «но». «Но ты требуешь многого». С одной стороны, Кай всегда требовал многого для себя. Нормальное отношение со стороны всей семьи — это много. Магия, которая есть у каждого в чертовом доме в Портленде, кроме него самого — просто незримое богатство. Раскатал губу, Паркер. А с другой стороны — он заслуживает всего этого. Так что «многое» — понятие растяжимое относительно каждого человека. Или монстра. — И ты, безусловно, можешь стать частью нашей семьи, но у нас нет… предводителя. И никогда не будет. — Что ты делаешь? У Люка тонкий, мальчишечий голос. Почти как у его сестрицы. И верхняя губа Кая слабо содрогается в раздражении. Не видно, блять, что я занят? Нет? Кай бы ответил Люку — он не то чтобы так сильно ненавидит своих братьев и сестер, просто раздражать они начинают с каждым днем все больше. Раздражает настороженный и взволнованный взгляд Джо, что в последнее время вечно за что-то опасается и иногда говорит, что у нее есть тревожное чувство. Ведьминские примочки? Избавь меня от этого дерьма, Джозетт. Раздражает то, что он — единственный отпрыск Паркеров, что не имеет возможности создавать свою собственную магию. Может, это и не уродство вовсе? Он вполне себе здоров, да и управляется магией, когда она у него есть, лучше всех остальных. Возможно, волнение Джо обосновано. Какой-то царский недуг нахрен. Понимание того, что должно произойти, становится все более ясным, точно весеннее небо, серые тучи на котором расступаются, раскрывая лазурь. — Кай, — Люк дотрагивается до его колена, и Кай морщит нос, пытаясь игнорировать младшего, но тот не отступает от задуманной цели задолбать нахрен старшего брата. — Немного занят, — сдержанно произносит Кай, обдав Люка холодным взглядом, и тот поджимает губы. — Мы думали, что ты будешь играть с нами. — Позже. Вновь прикрывает глаза, разворачиваясь лицом к карте и демонстрируя брату свой профиль. Сосредотачивается. Выпускает воздух сквозь губы. Вдыхает. Люк все еще рядом. — Phasmatos Tribum… — Зачем ты пытаешься сделать это? Потому что выбора, блять, другого нет. Если Кая на всех мероприятиях сопровождают пристальные взгляды — это не значит, что эти взгляды ему нравятся. Его воротит от них. Воротит от вечно укоряющего взгляда отца, от перешептывающихся людей, которые изредка пытаются задать ему какой-нибудь вопрос, касающийся его «способности» — его воротит от всего и всех. Пытаться быть нормальным не так уж и просто. Люк тянет к нему свою руку, намереваясь дотронуться, и Кай резко реагирует: хватает его запястье, стискивая его собственной рукой, и сжимает. Сильнее. Колючее прикосновение. Огненный свет. Испуганное лицо Люка и его — Кая — строго и озлобленно сжатые губы и острый, холодный взгляд. Он угрожает ему взглядом. Еще раз. Попробуешь? Или наигрался? Каю не приходится произносить ни слова. Он видит, как эмоции в лице Люка моментально меняются: брови сползаются к переносице и напряженно сжимается рот. Большие голубые глаза бросаются ледяными осколками страха, покрываясь пеленой слез. И магия. Магия… Кай ее чувствует. Он тяжело дышит, потому что это — несравнимое ни с чем удовольствие. Смотрит в глаза Люка так пристально, точно поглощает его магию не только прикосновением — взглядом. Лукас плачет. Пытается вырваться и стонет, но Кай еще не закончил. Магия вливается в него. Он чувствует это бурление — как она смешивается с его кровью, разносится по всему телу, заставляя его чуть подрагивать, словно от электрического разряда. И резко выпускает, слабо — неконтролируемо — оттолкнув Лукаса от себя. Младший начинает истошно кричать и рыдать, а Кай, смерив его холодным — властным — взглядом, смотрит на собственные, чуть покалывающие ладони. Разминает пальцы. Отец врывается в комнату вместе с Джо. Люк смотрит на старшую сестру покрасневшими от льющихся слез глазами, а Кай вперивается взглядом в отца. Он разъярен. Взбешен. Готов убить. Зарезать, задушить, сжечь — блять, уничтожить этого выродка, который посмел… И испуганный взгляд Джозетт, которая незамедлительно подбегает к Лукасу, обхватывая его плечики тонкими руками и прижимая к себе. Да, давайте. Я и сам справлюсь. Джошуа Паркер действует незамедлительно: пересекает расстояние между собой и Каем в один широкий шаг и, схватив сына за грудки, резко поднимает, впечатывая спиной в стену так, что, кажется, из легких выбивается весь воздух. — Какого черта ты творишь?! — почти кричит он, прижимая его к стене, и непоколебимое лицо Кая заставляет его ненавидеть собственного сына еще больше. Отброс. Мерзость. Разочарование, ублюдок, сраный, просто… Действительно, как он так? Как он только посмел дотронуться до бедняжки Лукаса? Жаль, что… Джошуа вновь впечатывает его в стену, и Кай болезненно морщится, когда острые лопатки вбиваются в твердую поверхность, расцарапывая кожу. Он сжимает губы, встречаясь с отцом взглядом. Глава вновь ударяет его спиной о стену — Кай стискивает веки, когда бьется о нее затылком — и, едва поборов желание занести руку, отходит с нервным выдохом. Джошуа смотрит на испуганно прижавшегося к сестре Лукаса. В помещение вбегает Джоуи, а Эзра успевает перехватить Оливию в коридоре, встав в паре шагов от порога. Ну что? Пришли посмотреть представление? Неужели будет что-то новое? Отец разворачивается лицом к Каю, резко вскидывая руку, и голову парню точно пронзает миллион иголок. Он кричит, валится на колени, хватаясь руками за голову. Крик разрывает голосовые связки. Боль такая, точно Джошуа таким способом пытается без слов высказать три блядских слова: «Я тебя ненавижу». И еще одно. «Отродье». Да, папа. Кай кричит в пол, содрогаясь в болезненных муках. Сводит ноги. Начинает болеть челюсть. И рука Джошуа сжимается в воздухе сильнее — Кай почти ощущает, как его мозг, в такт движениям, взрывается новой порцией боли. Блять, господи… В его теле разгорается огонь. Он поглощает каждую клеточку, и Каю хочется содрать с себя кожу, потому что вот она — отцовская ненависть. Он ненавидит его так, что все эти негативные эмоции нельзя выразить словами — лишь этой болью, от которой даже после завершения «наказания» будет ломить все тело. Их чувства взаимны. Кай с усилием стискивает зубы. Смотрите, как ваш брат мучается. Вы будете гореть так же. ...И внезапно. Магия. У него. Магия Люка, что он впитал. Привет, папочка. Кай кричит от взрывающей его боли и ударяет жесткими кулаками в пол. Огонь свечей вспыхивает огромным пламенем. Вместе с криком Кая, кажется, дрожат окна в ставнях. Вместе с ударом о пол — дверь раскрывается полностью, с силой ударяясь, и ручка вбивается в стену, чуть не проделывая в ней вмятину. Родные испуганно шарахаются. Джозетт прячет Лукаса за собой, Джоуи нервно обхватывает локоть сестры ладонью, готовый, если что, загородить ее собой. Джошуа, опешив, делает шаг назад. Ладони болят от впившихся в них пальцев. Губы дрожат, и Кай, подняв резкий, пылающий льдом взгляд исподлобья, сжимает челюсти, и на его скулах отчетливее выделяются желваки. Боль пульсирует во всем теле, но магия — тот самый небольшой (для способностей Кая) поток, что он вытянул из Люка — помогает ему подняться на ноги, игнорируя это жжение. Не ожидали, да? Кай разминает шею, и кости хрустят. Жестко сжимает губы и, вскинув руку, впечатывает с помощью магии отца в стену. Тот корчится от боли, пытаясь сопротивляться: Кай чувствует, как отцовская магия идет в противовес его собственной. То есть, Люка. Откуда у Кая собственная? Вибрирующее столкновение. Стихийный поединок. Отец — волна, а Кай — бьющая в нее молния. Он не под контролем. Видишь, что ты сделал?! Да, это я. Малакай Паркер. Подавись. Разряд. Он опускает руки, напряженно сжимая пальцы, и звон разбившегося стекла заставляет силуэты по правую сторону от Кая вздрогнуть. Но он не реагирует. Сверлит отца своим ледяным взглядом, и вот оно — вот апогей удовольствия. …И магии нет. Вибрация в руках прекращается, тело больше не ощущает этих электрических полосок. Она выветривается. Точно никогда и не было. Конечно, не было. Кай видит взгляд отца и, прежде чем он начнет действовать, быстро доходит до него, хватая за шею сильной рукой. Сжимая пальцы и чувствуя: сердце отца бьется так быстро, что пульсирующая жилка на шее отстукивает этот нервный ритм в ладонь Кая. Уголки губ непроизвольно приподнимаются, преобразовывая ехидный смешок в рассерженный оскал. Глаза. Смотри мне в глаза. Видишь? Видишь ненависть? Гори. Гори в моей ненависти, как я тону в твоей на протяжении всей своей жизни. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — шипит Кай в багровеющее лицо отца, вдавливая его в стену и сжимая пальцы на его шее. Кай тяжело дышит, стискивает зубы. Он знает все. И все прекрасно понимает. Он хочет вылить все это дерьмо, все — просто все — высказать, угрожать, чтобы отец действительно боялся за судьбу своих о с т а л ь н ы х детей. Остальных, потому что Кай как бы и не сын даже. Но он не будет. Не будет, потому что в этом нет особого смысла и ума. Он хочет подождать. Отец видит, а Кай понимает и читает этот его взгляд, как брошенную перед собой, раскрывшуюся на середине книгу. — Кай, пожалуйста… — севший голос Джо заставляет его чуть качнуть головой вбок и нахмуриться, точно переспрашивая: чего ты там промямлила? — Молчи, Джозетт. Повелительный тон, и сестра захлопывает рот — Кай не видит, но рисует себе в воображении, как она прикрывает свои губы, следя за ним стеклянно-голубыми глазами, и сжимает тонкими пальчиками ткань футболки на плечах Лукаса. Правильно. Но он отступает. Расслабляет руку, и Джошуа отталкивает его от себя. Кай смотрит на отца долго, а тот — в ответ. И эта молчаливая война двух взглядов заканчивается усмешкой Кая, которую он, точно плевок, бросает в отца. И, окинув братьев и сестер остро-коротким взглядом, уходит. — Мы полагаем, ты все понял, — Бью обводит Кая бесстрастным взглядом. — Разумеется, — на выдохе произносит Кай, устало перекатившись на спину.