Решка

      These New Puritans – We Want War       Bernard Herrmann – Twisted Nerve Mourning Ritual – Bad Moon Rising Бонни так и не решилась рассказать Кэролайн — Стефану, Джереми — о том, что произошло между ними с Деймоном, однако не имеет ни малейшего понятия о том, поделился ли этим с ними сам Сальваторе-старший. Было бы куда меньше проблем, если бы ты, Бонни, совсем перестала задумываться об этом. А сейчас она, напряженно сжав рот, косится в сторону уборной, располагающейся за барной стойкой, надеясь, что, когда Кэролайн выйдет, то станет свидетелем самого, вероятно, жестокого убийства за последние лет двести. А потом увидит — взгляд Бонни направлен прямо на нее. Как на следующую жертву. Взгляд, которым обычно красноречиво, не прибегая ни к каким словам, говорят о злости или разочаровании. Хотя скорее Бонни просто-напросто надоело, что ее никак не могут оставить в покое. Какие она грехи отмаливает в этой жизни? Видимо, кто-то ранее очень сильно накосячил, раз теперь она даже вспомнить не может, каково это — жить обычной жизнью. В принципе, она пожила. Совсем немного. В 1994 году с Деймоном было не так уж и плохо, не считая того, что ей бы хотелось чтобы популяция населения Земли в то время была немножко повыше. И с того момента она ощущала неиссякаемое чувство… тоски, наверное. Тоски по Елене — в основном, и это хотя бы потому, что это чувство до сих пор, точно тлеющий с самой середины бумажный лист, расползалось внутри груди. Она постукивает ногтями по столешнице и, тяжело втянув воздух, выпрямляет спину, сложив руки перед собой. Смотрит на него. Так остро, так знакомо. И, наверное, до сих пор болезненно, хотя эти чувства Беннетт со знакомым усердием пытается скрыть под маской воспитанного болью безразличия. А еще он очень сильно напоминает ей о Елене. Наверное, больше всех остальных. Наверное, потому что не было ни одного дня в тюремном мире, который мог бы обойтись без слов о ней. Наверное, потому, что Бонни до смерти дорожила Еленой и чувствовала, что Деймон — тоже. Так сильно и так похоже. У Деймона, несмотря ни на что, осторожно-испытующий взгляд. Бонни на это все равно: она предельно ясно выставила перед ним рамки того, чем будет ограничиваться их общение. Ей бы этого хватило, и, более того: она была бы благодарна. Благодарна? Да, черт возьми. Она была бы благодарна, если бы он перестал искать способы причинить ей новую боль, хотя она и понимает: столкновение с Деймоном Сальваторе оказывается неизбежным испытанием в ходе последних событий. Но она потеряла Елену. Потеряла Деймона. Потеряла бабушку, отца — черт возьми, легче составить список тех, кого она не потеряла. Или кого потерять на грани. Только из-за этого, и из-за того, что Кэролайн подслушивает их молчание за дверью уборной комнаты, Бонни лишь выжидающе смотрит на Деймона, а не воплощает в реальность желание объяснить ему более доступным языком, что общение прекращено. — Я хочу помочь. Беннетт втягивает воздух в легкие, снова меняя позу: перекидывая ногу на ногу, укладывая локти на стол и сцепляя пальцы в замок. Бонни раздражают доносящиеся со всех сторон разговоры, музыка, играющая из динамиков колонок кафе, и взгляд Деймона: такой, словно она — Бонни — хрустальная фигурка, которую не то чтобы трогать — разглядывать нужно нежно. Мягкими мазками. — В таком случае тебе лучше убираться к чертям подальше, — спокойно бросает Беннетт, сузив глаза. Перед ней стоит недоеденный завтрак, а перед Деймоном — завтрак Кэролайн. Будучи в здравом уме, Бонни понимает, что все это — не просто так, и Сальваторе оказался здесь не просто потому, что тоже решил насладиться яичницей с беконом. Несмотря на то, что ночь у Бонни вышла вполне себе спокойной, она все равно чувствовала присутствие демонов. Пламя зажженных свечей дрожало, бросая кривые, прыгающие и танцующие тени на стены. Она очень много думала, и эти мысли беспорядочным вихрем крутились в голове, отчего пульсирующую боль в висках Бонни чувствует до сих пор. Она поняла, что ей есть, о чем размышлять. Всегда было. Однако раньше у каждой мысли, даже самой невероятной, была лазейка. Лазейки были из самых сложных, запутанных ситуаций, а сейчас Бонни все еще ощущает себя в шаге от падения в пропасть. Бонни знает, как выглядит ее собственный демон. Почти всегда, закрывая глаза, она видит его. Вчера она закрыла глаза, и ветер приятно обдувал лицо. Негромко бил в окна, тормошил деревья. И, черт возьми, это было так прекрасно. Демона она не видела, однако ощущала его присутствие, точно приклеенную к себе тень. Ее даже не видно. Она сливается с ней самой — с ее собственной тенью. И ее нельзя снять с себя, нельзя выбить, вырезать, уничтожить магией. Потому что, кажется, ее собственный демон — она сама. Но вчерашние пара мгновений были так прекрасны… Так прекрасны, что Бонни пожалела, что скала ее — в голове. Она стоит на початке края и понимает, что все, что так неожиданно образовалось вокруг нее и надавило всей своей тяжестью, не имеет выхода. Абсолютного. Везде глухая, бесконечная пустыня. Но она на краю. Она думала о Деймоне, думала о Елене. О том, как ей понравилось ощущение собственной власти над ситуацией. Как магия тяжелеет в руках — и эта тяжесть, точно ты держишь в ладонях целый бушующий океан, приятно покалывает. Рвется наружу скорым потоком, сметая все на своем пути, и это уже не бушующий океан; это — безудержный шторм. И выливается, словно прорвавшая плотину вода. Самое главное — она ощущала себя… собой. Ей нравилось это. Нравилось больше неимения возможности противостоять… …И думала о Кае. Ей кажется, что она слышит его постоянно. — Я хочу, чтобы ты меня выслушала, Бонни. Еще одно бессмысленное «хочу». Бонни просто хочет, чтобы хотя бы одна из вещей, что делает ее жизнь такой дерьмово тяжелой, прекратилась. Но это «хочу» такое же бессмысленное и невыполнимое. — Каким местом ты думаешь, раз действительно считаешь, что у меня есть дело до твоих желаний? — спрашивает девушка, вопросительно надломив бровь. Деймон плотно сжимает губы и выдыхает через ноздри, терпеливо выждав несколько секунд. Бонни ощущает крадущееся по коже, наверное, напряжение — она не уверена. Не уверена, потому что в последнее время ее эмоции представляют собой одну сумбурную массу. Присутствие Деймона поднимает в ней ураган эмоций, и, черт, этот ураган медленно, но верно убивает ее. Можно сказать, у Бонни уже несколько лет развивается опухоль — и она везде. Во всем теле. Куда ни глянь — везде больно. Этот рак пожирает кусочки ее сознания, оставляя лишь тонкую, чернеющую материю. Она — Бонни — не знает, когда граница между «жизнью» и «существованием» начала стираться, однако с определенной точностью понимает, что единственное, что связывает ее с жизнью — это воспоминания и те, с кем эти воспоминания можно разделить. И таких людей с каждым днем становится все меньше. — …знаю, что просить прощения — бессмысленно, но я хочу, чтобы ты дала мне хотя бы шанс помочь тебе. Несколько секунд Бонни требуется на обработку влившейся в мозг информации: она ушла слишком глубоко в свои мысли, чтобы сразу осознать, о чем говорит Деймон, однако и сейчас границы понимания оказались размытыми: о какой такой помощи он говорит? Хочет помочь умереть? Он пытался. Вышло так, что смерть обошла стороной, и Бонни с искренностью сожалеет о том, что оказалась в такой ситуации. Просто — с чем ей помогать? Это ведь крах. Бесполезно. Помогать — не с чем. Ее психическое состояние оказывается грязной и порванной марлей, которой так долго вытирали самые грязные участки пола. Беннетт приподнимает подбородок — так, словно смотрит на Деймона свысока и одновременно с этим говорит: продолжай. Он не обращает внимания на ее горделивые заскоки: в его глазах блестит надежда на то, что идея окажется одобренной, и это, мол, будет первым широким шагом к возвращению мало-мальски товарищеских отношений. Хотя скорее он просто хочет показать, что ему действительно жаль, что так произошло. И убить чертового ублюдка. Боже, ткните пальцем хоть на одно существо, которое не хочет этого сделать. В одно мгновение выражение лица Бонни, кажется, смягчается: что, если Деймон действительно просто хочет помочь избавиться от проблем, а не вновь навязать себя в друзья и снова растоптать ее чувства? Что, если… — Ненормальная семейка моей матери разрушает город с каждым днем все больше и больше — это проблема номер один. Проблема номер два — Кай. Ну, конечно. Удивительно, как Паркер смог вообще занять второе место в списке проблем. Он первый. Чертов призер. У Бонни слабо потряхивают руки, но она спокойно втягивает воздух сквозь ноздри и успокаивается, подавляя растущую внутри своей груди — тот же самый рак, только больше, тяжелее и больнее, словно застрявший меж несцепленными парами ребер булыжник — злость. Скорее всего, Деймон просто оградил проблему, «которую решить возможно» от проблемы, «которую решить нужно». Он уверен, что с Лили можно договориться — впрочем, вера в возможное светлое будущее у них всех потрепалась, но для профилактики попробовать стоит, — а вот с Каем вариант развития событий лишь один, и у Бонни он созревает, черт возьми, словно чертову вечность. Словно чертову вечность назад она увидела его и почувствовала этот опасный магнетизм: тогда он был не больше загадочного незнакомца, застрявшего в ее голове в форме огромного вопросительного знака, а сейчас — самая настоящая, поглощающая нутро проблема. Решение у этой проблемы одно, и Бонни несколько раз потерпела поражение. — Он ждет тебя, зная, что сможет победить. Вот уж спасибо. Если идея заключается в том, чтобы рассказать Бонни о том, как неудачно она прожила несколько попыток вырезать Малакая Паркера из себя, то на этом разговор лучше закончить. — Спасибо, Деймон, но я и так знаю, какую угрозу представляет из себя Кай. Думаю, Кэролайн лучше прекратить пытаться найти между нами нить для восстановления какого-то общ… — она поднимается, готовая наплевать на то, что завтрак на ее тарелке не съеден и наполовину — в горло все равно не лезет и кусочек, — но, только она отрывается от стула, как мягкая ладонь Деймона тут же ложится на ее пальцы, слабо обхватывая их. И сбивается дыхание. Возмущенный вопрос тонет в ее глубоком вдохе. Хмурится и вперивается вопросительно-возмущенным взглядом во встречный настойчивый взгляд Деймона. — Послушай меня! — требовательно произносит он, не повышая голос до грубости, однако заставляя ее сощуриться и застыть в неудобной позе в сомнениях. — Я не пытаюсь наладить общение, Бон-Бон. Бон-Бон. Он понимает, что не заслуживает, и также понимает, что друг из него ну просто хреновый. — Я лишь хочу, чтобы ты дала мне шанс помочь тебе и заодно избавиться от проблемы, которая стоит у меня поперек горла уже несколько месяцев. Бонни смотрит на него несколько секунд, а затем бросает короткий взгляд в сторону уборной. Кэролайн вышла и сидит у бара, за высокой кофеваркой. От глаз не скрывается то, что золотистые пряди волос заправлены за ухо — так обычно она делает, когда прислушивается, — а сосредоточенный взгляд, несмотря на словно безучастное выражение лица, выдает ее с головой. Беннетт выдыхает и усаживается обратно, выдернув ладонь из-под руки Деймона. Он облизывает губы и сосредоточенно смотрит на нее. — Что за идея? — спрашивает брюнета, чуть склонив голову вправо.

***

— Мэри… Головная боль и шепот, периодически слышимый словно со всех сторон, мерещатся Мэри-Луиз в течение всего дня. Она бы попыталась от этого скрыться — особенно с учетом того, что у еретиков, скажем прямо, не особо часто болит голова (вообще никогда), — но единственное, от чего она пыталась действительно скрыться сегодня — от семьи и даже от Норы. Она знает, кто это, поэтому не боится. Нора говорит, что Мэри-Луиз ведет себя «как-то странно», на что вторая отмахивается и улыбается, рассекая все оттенки негодования, что могли быть видны на ее лице. И почти в конце дня она выходит из дома, но — черт — голова болит так сильно, что ноги почти даже подкашиваются. Подкашиваются, но ведут, и теперь вокруг не высокие деревья, качающиеся от порывов легкого ветра, а… знакомая местность. Перед глазами ржавые железные ворота гаража. Мэри раскрывает их и входит внутрь, и только когда дверь закрывается, ощущение того, что голову со всех сторон сдавили плотные стены, куда-то исчезает, и теперь это — чувство такой легкости, что голова, кажется не своей. Освещение тусклого, желтого света падает откуда-то с правой стороны. Мэри-Луиз прислушивается, вздыхает и уверенным шагом направляется к источнику света. — Малакай? — произносит она, останавливаясь, чтобы вновь прислушаться: иначе стук собственных каблуков немного отвлекает. — Кажется, я придумал, как избавить тебя от этой дурацкой привычки называть меня полным именем. Он выходит из-за одного из высоких стеллажей. Немного вальяжно и расслабленно, так, словно пришел на встречу со своим давнишним другом. Окидывает Мэри-Луиз беглым, оценивающим взглядом, и она не без усталости от этих игр отмечает легкую, самодовольную ухмылку, оттенок которой лег на его лице. А он отмечает, что она довольно-таки быстро приноровилась к моде двадцать первого века, хотя и обтягивающая кожаная юбка немного нелепо смотрится на ее полноватых ногах (и, кажется, Мэри-Лу это чувствует и сама). Каким-то образом он умудряется насмехаться даже сейчас. Блондинка скрещивает руки на груди и, прищурив глаза, внимательно смотрит на Паркера: она не понимает ни того, что он задумал, ни того, каким образом она к этому причастна. — О чем ты? Кай делает свободный шаг вправо, руками описав легкий полукруг и сцепив их в замок. Причмокивает губами, словно размышляя, как бы поудобнее представить информацию. — Видишь ли, Мэри-Лу… Так ее в большинстве случаев называет Нора. Вообще-то, Каю больше нравится Мэри. Нравится не просто так, а потому, что так привычнее. Он повернул голову на девушку и, сдвинув брови к переносице, хмыкнул: — Все оказалось куда более сложным, чем я предполагал. Теперь все понятно. Теперь Мэри-Лу и не пытается сдержать себя: она закатывает глаза и успокоено выдыхает. Все в порядке. Помимо того, что Кай все еще не понял, насколько бессмысленно пытаться играть в эти игры с еретиками и Лили. — Хочешь договориться со всей нашей семьей через меня? — и когда настало ее время насмехаться, Мэри-Луиз вскидывает брови. — Ну, что-то типа того, — кивает Кай, но не заканчивает предложение: он облизывает губы и, слабо приоткрыв их, думает пару секунд. — Скажем так, я очень надеюсь на твою помощь в моем маленьком плане становления лидером. И не надоедает ему эта жажда быть лидером чего-то. Лидером ковена Близнецов он стал — из этого вышло только то, что спустя какое-то количество времени ковен перестал существовать вовсе. Конечно, весьма проблематично будет убить всех еретиков, проткнув себе горло осколком стекла, но практика показывает, что лидером Кай быть хочет не потому, что кровь предводителя бурлит в его венах. Сколько же оправданий можно найти на эти желания? — Да, я могу помочь тебе, — кивнув, говорит девушка, и Кай, нахмурив брови, с внимательным негодованием смотрит на нее. — Например, сказать, чтобы ты перестал тратить время зря или вызывать у Бо все большее желание убить тебя. Ах, вот оно как. Кай усмехается, опустив голову. Он вполне себе ожидал подобный вариант развития событий, но свой собственный все же приглянулся ему куда больше. Ему так все осточертело, что это все — все, что засело у него в мозгах — рвет изнутри. Кажется, похоже на постоянные приступы рвоты или на застрявший где-то у солнечного сплетения булыжник. Он давит, и Кай как бы уже свыкся с его существованием в собственном организме, но с каждым днем — блять, каждым гребаным днем даже в чертовом тюремном мире — этот булыжник становился все больше и словно на тонну тяжелее. Когда он увидел Бонни (не в смысле, что в животе появились бабочки, которые начали постепенно выталкивать этот булыжник наружу, а в смысле, что увидел он ее на мгновение раньше Деймона), этот камень стал немногим легче, — лишь потому, что именно в тот момент Кай почувствовал, как близко к нему подобрался шанс отомстить. Но мстить ему больше некому. В плане масштабности. Бонни лишь застрявший в его банке мотылек, которого он может обволочь своим влиянием в любой удобный для него момент. В нужный, в смысле. В нужный момент. Пока что она ему нужна. Но это лишь пока что. Нужна примерно так же, как и Мэри-Луиз, только, к счастью Беннетт (или, может, сожалению?), ее роль будет более продолжительной. Возможно, не стоило Мэри-Лу ставить в пример с ней. — Нет, ты не поняла меня, — качает он головой, и тон его голоса — спокойный, слегка приглушенный — заставляет ее мало-мальски принимать все его слова посерьезнее, чем она собиралась это делать. — Мне не нужны твои советы. Единственная причина, по которой ты здесь, — это потому, что я хочу… убить тебя. Она слышит его голос и внутри себя. Звук врезается в черепную коробку, и — боже — это так больно, словно кто-то изнутри пытается раздробить ее. Мэри-Лу хватается руками за голову, пытаясь противостоять разгорающейся боли, но выдерживает это с трудом: ноги подкашиваются, и она падает на колени. Из груди вырывается болезненный крик, хотя подавить его у нее получается: сильно, почти до боли стискивает зубы, тяжело дышит. Пульсация в висках ударяет по ладони, и ощущение, словно дрелью кто-то выбивает череп, исчезает так же неожиданно, как и появилось ранее. В глазах двоится, и Мэри-Луиз, кое-как сохраняя самообладание, поднимает взгляд, пытаясь отдышаться, и… Паркера нет. Лишь в голове. Снова что-то… Что-то в голове. Она слышит его. Слышит насвистывание знакомой — боже, откуда? — мелодии, и, сосредоточившись на ней и на том, что осмелевший мерзавец все еще в помещении, опирается на левую ногу, приподнимая корпус тела. Она не успевает. Не успевает потому, что невидимая сила толкает ее в противоположную стенку, и Мэри-Лу впечатывается в нее спиной с такой силой, что, кажется, на железной стене остается вмятина. Кай не дает ей (Мэри) и секунды, и оказывается совсем близко: с силой хватает рукой за горло, и кожу прожигает, как если бы он облил ее шею растопленным золотом. — Малакай! — вскрикивает она, пытаясь отбиться, и рычит, вскидывая руку, но Кай успевает быстрее нее и перехватывает запястья обеих рук своей свободной. И жечь продолжает. Мэри-Луиза сосредотачивается на том, чтобы уровнять дыхание и отключить собственное сознание от той боли, которая иглами впивается в ее тело: не хватало еще, чтобы какой-то еретик без году неделя показывал свой характер! Или он всерьез?... — Разве ты не видишь, Мэри, насколько я серьезен? — Единственное, что я вижу сейчас — это то, что ты чертов озлобленный на весь мир обиженный мальчишка, который… — Чш-ш, — произносит он почти ласково, но его рука сильнее сжимает ее горло, и Мэри-Лу, вопреки его шепоту, громко стонет. Утыкается взглядом в его глаза и видит в нем словно застывшее изображением дикого пламени, острого, поражающего все на своем пути. Он снова шепчет, наклонившись к ее уху, и указательный палец сжимающей ее горло руки мягко обводит справа линию челюсти. — Знаешь, почему я решил, что ты будешь наиболее удачным вариантом для моего финального восхождения? — она молчит — он стиснул ее челюсть. До боли. Готов поклясться, что слышит, как скрипят ее стиснутые насильно зубы. Знает. Она знает. Она знает так чертовски много, и она единственная, кто позволял себе называть его Малакаем. И она знала, почему. И не просто потому, что Каю ничего не оставалось, кроме как закрывать глаза на этот пускай и раздражающий его факт. Возможно, у них было просто куда больше общего, чем у других — с ним же. Мэри-Луиз резким рывком отталкивает его от себя и, когда Кай отлетает от нее на несколько метров, потерев кисти рук, взмахом скидывает на него стеллаж с пустыми жестяными банками. Разворачивается и, обогнув вставший на пути стеллаж, направляется к выходу наружу. Сердце стучит, а у кистей и горла такое ощущение, словно они до сих пор обвиты смоченной в вербене колючей проволокой. Она слышит эхо от смеха Паркера. А впереди разрастается огромное пламя, проведшее путь до выхода и очертившее его, и Мэри-Луиз отпрянывает назад, когда огонь почти доходит до носа ее туфель. Кай хватает ее за волосы и — снова — резко вжимает в стену лицом. Кладет ладонь на плечо, вновь прожигая кожу дьявольским огнем, и Мэри-Лу взмахивает рукой. Огонь вспыхивает еще ярче, искры разлетаются вокруг них, и яркая вспышка слепит глаза — самой же. Мэри-Луиз жмурится, громко застонав, и Кай примыкает к ней ближе, впечатывая в стену сильнее. — …Ты знаешь, что мою сестру звали Мэри? — хмыкает он ей на ухо, и Мэри-Луиз задерживает дыхание — не с проста же ему нравилось просто Мэри. — Она была беспокойной и отчасти надоедливой. Приближается. Дыхание щекочет мочку уха. Мягкие пальцы впутываются в светлых волосах. Кай не чувствует удовольствия, загоняя Мэри-Луиз в угол. Ее волосы не черные и не заканчиваются чуть ниже ушей. От нее несет кровью, а руки сосредоточены в протесте, который словно вот-вот позволит ей, Мэри-Луиз, одержать победу. Она даже протестует по-другому. И Каю не доставляет это удовольствия. Но, почти касаясь губами хрящика ее уха, он, понизив тон голоса до бархатной хрипотцы, шепчет: — Я повесил ее на лестничных перилах, когда она просила меня успокоиться и пыталась позвать на помощь. Протест достигает своего апогея — Кай чувствует. Мэри-Луиз ударяет его смелым, точным движением и резко разворачивается, готовая преподать урок зазнавшемуся ублюдку, но примерно в то же мгновение, когда она вскидывает руку и с губ слетает первый звук заклинания, рука Кая по кисть врывается в ее грудную клетку… …и потекшая кровь омывает ее собственную куртку, пачкает запястье Паркера. Он высовывает сжавший окровавленный комок кулак, смотря на приоткрытые губы Мэри-Луиз, с которых слетает последний стон. Ноги у нее подкашиваются, и она падает — посеревшая, покрывшаяся вздутыми волнами вен. Кай облизывает губы, поведя рукой успокаивает разгоревшееся пламя, причмокивает и, схватив упавшее на пол тело за локоть, подтягивает к себе, потащив к свету. Тыльной стороной пальцев руки, что сжала сердце еретика, словно чешет скулу, пачкая ее в крови Мэри-Лу, и, бросив девушку, подхватывает найденную в этом же гараже веревку. Кай бросает нахмуренный, оценивающий взгляд на труп. Возможно, теперь у него будет куда больше проблем.