just for fun

***

      Саске шумел водой, я думала, что все еще сплю. Ну просто… глупо это все. Другие миры, люди-шиноби. Где моя обыденность? В жопе, не иначе.       Утро уже было поздним, время стремительно текло к обеду, а я все еще задницу просто умыться не подняла, что говорить о завтраке. Пора, пора делать что-то полезное.       Свет лился из незашторенных окон, тепло витало в воздухе. Босые ноги согревал нагретый ковер в большой комнате. Я в три взмаха заправила кровать.       Нужно провести это лето по-особенному. Мое последнее лето, в которое я хоть как-то могу отдохнуть.       И такая вот, задумчивая и немного расстроенная мыслями и всей этой сложившейся ситуацией, я иду в ванную, намереваясь сесть на белый трон. Но, вода все еще не стихла… и до меня начало доходить.       — Эй, русалочка! Ты там не утопилась еще? — и стучу ладонью в дверь. Вруби шаринган и ужаснись моим лицом, полным ненависти ко всему сущему. — Я серьезно, прекращай купаться, ты не один в доме!       Укол недовольства с его стороны не заставил меня остановиться, даже раззадорил. Биться об дверь я перестала, но вот караулить, раздражая его этим фактом — нет.       Да, у меня нераздельный санузел, да, я лох. Но что поделать, черт возьми?       В ответ мне ничего не пришло, но напор душа сначала уменьшился, а потом и вовсе сошел на нет.       — Впусти меня мою собственную ванную, изверг! — я уже переминаюсь с ноги на ногу, говоря это. И выгляжу жалко, наверно, но никогда не открою дверь без разрешения. Не нужно мне всяких неудобных аниме-ситуаций. Просто страшно представить, как Учиха, с своим суровым лицом протянет что-то типа: «Хента-а-ай». И в меня полетит гель для душа?.. Нет, ну в самом деле, не потащил же он кунаи в ванную? Там сыро, они заржавеют…       — Хн, я должен был выйти голым? — его недовольное лицо выплыло совершенно неожиданно, как будто бы затонувший дофигищу лет назад Титаник появился на своем месте в порту уже сейчас. На голове его было полотенце, с волос капала вода, оставляя следы на футболке. Пожалуй, шорты и другую свободную одежду он все же признавал, пока та, что из его родного мира, была в стирке (и еще пара комплектов, я без понятия, как так происходило, из запечатывающего свитка, возможно). Я тупила не больше секунды, наваливаясь на него, толкая своей тушей и вбегая в святая святых.       — Да хоть голым! Можешь считать меня лесбухой и не стесняться! — я спохватилась, захлопывая за ним дверь, заорала об этом.       — Может, я тогда могу к тебе войти? — ехидно прилетело мне из-за двери.       Я вскинула брови:       — Давай! Я во всем своем утреннем великолепии! — засмеялась я, сидя на унитазе.       Но дверь так и не отрылась. Пф.

***

      — Что ты сегодня будешь делать? — неожиданно спросил Учиха меня за завтраком, когда я аккуратно замеряла песчинки соли, чтобы посыпать яйцо, сваренное вкрутую.       Рука дрогнула, и я пересолила. Взглянула на невозмутимого Саске взглядом серийного убийцы:       — Да ничего особо.       — Хн.       Пришлось свернуть цирк и грустно посмотреть на испорченный продукт, одним махом съедая и запивая его какао, дико морщась и глотая. Нельзя переводить продукты.       И чего ему в голову стукнуло? Да, мы не можем ждать Итачи вечно. Да, ему нечем заняться. Да, искать тоже не вариант: город слишком большой. Но от меня-то ему что понадобилось? Хотя… почему бы не получить выгоду от всей этой ситуации? У меня вообще каникулы.       — В прочем, я так понимаю, ты хочешь меня сопровождать? — я лукаво улыбнулась, прикрывая это дело рукой.       — Ты сказала, что боишься меня, значит я буду защищать тебя, чтобы ты перестала это делать, — как само себе разумеющееся выдал он.       Вообще-то, в этом нет логики, но раз Учиха соизволил объяснить свои мотивы, то соизволь и поверить, ага.       Вот только я оторопела. Зачем он мне это сказал? Достаточно было просто кивнуть, а не напоминать мне о страхе и проколах. Да и полемику я сейчас просто обязана развести — в противном случае я изведу себя.       — Хочешь создать мне иллюзию безопасности? — грустно посмотрела ему в глаза, поджав губы и аккуратно снимая фильтр.       Если солжет — пойму.       Он в ответ не отводил глаз. Сжал видимый мне кулак.       — Тобой тяжело манипулировать, — сощурился он, совсем незло, сканируя меня на эмоции, словно в отместку.       Я сдержала паузу, прежде чем выдавить:       — Мне страшно физическое насилие, — из-за напряженного страха кровь отлила от лица, я прикусила губу, но почти ничего не почувствовала. Это ему и так очевидно, а я, вообще, самоубийца, тыкаю в лицо, выдаю, будто все нормально. Мысли текли неровно, на подавление дрожи в руках потребовалась космическая концентрация.       Он уже пользовался этим и вряд ли откажется от такого прекрасного метода воздействия.       — Я не стану, — твердо смотря на меня, будто читая мысли.       И в душе у него было непоколебимая уверенность в собственно сказанном. Мне казалось, мое поведение должно было раздражать его, и из-за этого во мне вскипал стыд, но выходило, что мои представления о реакциях на мои же поступки были совершенно иными. Неверными.       Он признал последствия, что повлекли его действия, и признал мое право бояться его. Я твердо классифицировала этот поступок как хороший.       Но помимо стыда я чувствовала страх — истерика неотвратимо оставляла в мыслях четкие свои следы. Разомкнуть дрожащие губы, судорожно сжимая руки в замок:       — Пообещай, — даже если это ничего не будет стоить.       — Я уже сделал это, — не то, чтобы его напрягали эти мои философские разговоры или фактическая просьба не причинять мне вред. Просто… он ненавидел давать обещания или клятвы. Он не собирался нагружать себя оковами обязанностей и правил, которые ему навязывали.       Я бы поступала точно так же, если бы считала хотя бы желательным эти клятвы исполнять.       — В гендзюцу. Не здесь, — покачала я головой, опуская голову и сжимаясь под его взглядом. Умом я понимала, что настаиваю на том, чего он пытается избежать, но получить заветную ложь в этот момент казалось жизненно важным. Я могла бы попробовать в критической ситуации надавить ему на это, мол, ты обещал. И, кто знает, быть может он поколебался бы. Но слова никогда не важны, потому что поступки все-таки могут им противоречить. Просто хотела попробовать.       Это, пожалуй, было для меня самым главным отличием в братьях. Я знала, как в теории манипулировать Итачи, потому что у него было нечто очень важное и стоящее защиты — Саске и мнение того насчет своего старшего брата. А вот у младшего Учихи не было таких легкодоступных для меня мест: о Наруто я не должна знать, да и не факт, что он дорог ему на данный момент хронологии, Итачи он люто ненавидит, говорить о нем брюнету — суицид чистой воды, и, опять же, кто я такая с точки зрения Саске, чтобы что-то знать о его старшем брате?       Был вариант рассказать наследнику правду о его клане, несмотря на запреты Итачи, и из этого уже как-то извлекать выгоду (хотя это кажется невозможным при любом раскладе, тут нужно быть минимум Обито), но, как я уже подмечала, старшему будет достаточно наплести о недостатке ненависти, и все вернется на круги своя. Да и не дает это гарантии благодарности от младшего, это дает только билет в один конец от разозленного моим предательством Акацука.       Плюс варианты, которые лежат намного выше моего понимания, но которые нужно учитывать, если я собираюсь дать кому-то из них информацию, которую они при нормальных обстоятельствах не были бы в состоянии получить сами. Теория временных линий. Когда ответвления ситуаций будущего уходят от главной линии времени, что происходят с этими побочными вариантами одной и той же вселенной? Они погибают? Что будет, если они вернутся уже со знанием будущего?.. Нет, будет ли им вообще куда возвращаться?       И если в теории я что-то могла хотя бы с отсутствующим Итачи, то на практике я вовсе ничего не могу. Понадобится феноменальная сила воли просто для того, чтобы посмотреть одному из них в глаза, при этом говоря что-то важное для своих интриг. Муторно. Страшно. У меня нет нужного опыта, а эти люди — явно не те, с кем его нужно получать.       Саске помолчал. А затем прикрыл глаза и как-то безнадежно вздохнул:       — Обещаю.       И я почти со слезами на глазах сказала одно единственное:       — Спасибо, — и через силу улыбнулась. Он преступил себя ради посторонней девчонки, и это почти мило, почти… странно.       Почему я должна чувствовать за свой страх вину? Почему я должна быть удобной для других и не вызывать раздражение или даже злость у этих других? Меня за это никто по голове не погладит, скорее просто затопчут. Я имею право на ошибку, я имею право на свою неприкосновенность. Я все сделала правильно.       — Так куда ты хочешь пойти?       Ради осознания этой фразы, особенно из его уст, потребовалось собрать все разбежавшиеся мысли в кучку.       И только тогда стало понятно, что не только мне попросту наскучило сидеть в четырех стенах. Губы растягиваются в счастливой улыбке, жизнерадостной и почти нарутовской, а сама я смотрю на остатки какао в чашке, прежде чем сказать:       — Одевайся. На сегодня развлекательная программа! — вихрем ополаскиваю чашку и бегу к шкафу в своей комнате, словно мы соревнуемся, кто быстрее.       Не хотелось бы нагружать себя думами о своем тленном бытие, но эфемерное ощущение все равно осело где-то на задворках.       Понимание, что он почему-то потакал мне.

***

      Вряд ли ему понравилось в парке развлечений вместе со мной: там было шумно, людно и безумно далеко от той жизни, к которой мы, наверно, уже оба привыкли. Но если мне было радостно выкарабкаться из этого кокона повседневности, то Учиха явно чего-то похожего на радость не питал. Я рассматривала его пустое лицо в перерыве между аттракционами. Он не согласился идти уже на второй. Но я тогда просто поджала губы и попросила подождать, пока не обкачу еще хотя бы два.       Это было бы так разочаровательно: жертвовать неплохим времяпровождением ради совершенно чужого человека. И я не чувствовала вины. Не из упрямства же он отказался — не маленький ребенок. Были рациональные причины, наверное. Да и не чувствовал он ничего, кроме раздражения из-за толпы.       — Любишь опасность? — спросил он уже на пути домой, когда мы садились в душноватый вечерний общественный транспорт. Этот автобус отвезет нас ближе всего к месту назначения.       Если честно, то не поняла, к чему это было. Он не пошел, потому что это было опасно?       — Нет, — помедлив, ответила я, отпивая глоток газировки, — только ощущение полета. Но вот разбиться не хочу.       Но все-таки остался горьковатый осадок от его отказа. Словно у него могли быть дела, которые ему пришлось отложить из-за моих бесполезных для него планов. Их не было, но с каждой секундой, что я смотрела на него в отражении оконного стекла, в это тяжелее было верить.       Я не одна туда веселиться приехала. А вышло наоборот.       И его лицо все еще не позволяло мне угадать, о чем он думает. Но казалось, будто скрывает раздражение. Так всегда казалось, не только с ним. Я была склонна додумывать людям не самые лучшие эмоции, если они их скрывали: недовольство, раздражение, гнев. Все это я пыталась найти в доступном мне спектре эмоций Учихи, но не находила. Там было лишь… безразличие ко всему.       У него словно отобрали все, к чему он стремился. Ограничения в тренировках и местности. Он даже брату отомстить не может: он не просто снова смылся, он уже просто не может быть убит из-за давления этого мира. И все, что оставалось для брюнета — ждать. Но ожидание было не нетерпеливым, а каким-то выученным.       Он слишком долго делал это.       — Все в порядке? — обеспокоенно покосилась я на младшего, что с независимым видом сидел на сидении рядом со мной.       За грязным стеклом перетекали виды на город. Периодически тени от деревьев попадались на пути, отдавая глазам секунды отдыха от яркого света и разных отблесков от многоэтажек. Ветер слабо продувал в открытую форточку, но поток усиливался, когда скорость становилась больше.       Он даже ответом меня не удостоил, хотя взгляд скосил, чтобы я поняла, что он, собственно, не глухой и повторять не надо.       И мне как-то должно быть по барабану, как он себя чувствует, но даже фильтр пропускал эту апатию. А я не хотела раньше времени становиться овощем. Да и… разве мы не хотели стать друзьями?       Я… я хочу стать друзьями.       Вздох. И куда только подевался, Итачи?       Раз мститель не умеет ничего, кроме тренировок и ожидания, приложить усилия нужно мне. Мне нужно дать ему занятие, которое выведет его из этого состояния. Это могут быть книги, игры, тот же телевизор! Просто нужно дать ему понять, что нам есть, чем заняться. Что он не один.

***

      — Я так понимаю, тебе не нравится толпа и сон, — безапелляционно заметила я, встряхивая любимый плед, под которым проводились лучшие дни моего одиночества. Учиха промолчал на это заявление, на автомате и вынужденно ловя основное покрывало с нашей общей кровати, когда я разобрала ее, явно не очень понимая, что вообще происходит. Я любезно объяснила: — Сегодня мы с тобой устроим ночь сериалов. Марафон неповторимого и харизматичного Доктора Хауса! — меня пробило на хи-хи. Я и одеяла встряхнула, создавая подкладку, рассчитывая, что марафон будет не таким уж и длинным — достаточно устала. У стены была огромная подушка, о которую и надо было облокотиться. — Ныряй, — я расправила уже другой плед, помягче, зазывая, чтобы укрыть сначала его, а позже себя со спины.       Он в кое-то веке посмотрел на меня. Посмотрел, как на ненормальную. Бросил покрывало на рядом стоящее кресло и вышел из комнаты.       Я почувствовала себя у разбитого корыта и тяжело вздохнула, обернувшись в одеялко и плюхнувшись гусеницей в кровать, но потом, не выдержав такой несправедливости, моя неутомимая личность решила действовать методами Наруто — назойливо, прямо, бескомпромиссно — и, с топотом тысячи слонов, сбросив мягкую броню, побежала вдогонку за Учихой.       — Ты медицину, что ли, не лю-ю-ю… что? — я осмотрела небольшое помещение кухни, наткнувшись взглядом на спину.       И ведь точно. С обеда прошло много времени, а я привыкла питаться два или даже только один раз в день. Он просто как всегда был немногословен, вспомнив, что со вчерашнего дня оставались котлеты и они все еще не съедены.       Я остановилась и затупила в дальнюю стену, перемалывая всю кашу информации за день.       В это время парень с внешностью модели стоял у моей плиты. Почему-то не голый, но и так сойде… О чем я думаю, черт возьми!       — Плесни мне в лицо негорячей воды, пожалуйста. В силу своего возраста и буйствующих гормонов я представляю тебя голым и, а-а-а, — я закрыла лицо руками, негромко закричав от смущения, но на самом деле сдерживая смех, — говорю о всем, о чем думаю, о боже!       Да, это я его троллю.       Саске, до этого переворачивающий в сковородке деревянной лопаточкой котлетки, по-видимому, осмыслил мною сказанное и остановился, слушая, как я истерически бьюсь головой о холодильник, который, к своему несчастью, оказался ко мне ближе, чем стена.       — Выбьешь последние капли мозга, — безэмоционально сделал он мне замечание. — Садись ужинать, — и, не ожидая меня, сам сел и вскоре начал трапезу.       Он проигнорировал и то, как я, не переставая смеяться (уже не скрывая), съехала лбом по поверхности холодильника к полу, где с удобством присела. Я вот так вот пошутила на радостях от того, что он меня не кинул (ну, не в полной мере), а подумать о том, как буду смотреть ему в глаза, — забыла. Хотя… непринципиально.       Я встала, обернулась и посмотрела туда, куда так боялась, улыбаясь.       Он молча показал мне пальцем в сторону ванной:       — Руки.       — Спасибо, — вновь глупо посмеявшись, я выбежала и уже в пункте назначения плеснула самой себе холодной водой в побледневшее лицо.

***

      Это… странно. Я только сейчас в полной мере ощущала иномирянина, ниндзя, нукенина… простым человеком, из плоти и крови. И всего-то надо было прислониться плечом к его плечу. В полной темноте большой комнаты яркий экран моего ноутбука освещал наши лица, бил мне в глаза, из-за чего они уставали. Я наизусть знала все скаченные сезоны, потому нет да нет съезжала взглядом в сторону, смотря на младшего гения своего клана, наблюдая. Тени от его волос забавно падали на потерявшие четкость рисунка обои — на них я тоже смотрела. Смущения после той глупой ситуации уже не осталось, хотя я заметно нервно улыбалась еще некоторое время после. Саске явно было все равно, а судя по ощущениям, его вообще это начало забавлять. Спасибо и на том, что не стал пошлить хуже меня (что было бы похоже на домогательство и версию Учихи из параллельного мира девятого фильма), а то так бы я ему пощечину влепила, не оценив толком ситуацию.       С самого его тут появления было кое-что, что пугало меня намного больше, чем физические увечья — слияние наших эмоциональных состояний в одностороннем порядке. С фильтром это просто летающая тяжесть ненависти, раздражения и других чувств в воздухе. Но когда я снимаю собственно выдуманный конструкт, то не могу с абсолютной точностью определить, насколько это мои или его эмоции. Они просто есть.       И сейчас эмоции просто были: его действительно затянул сюжет. Это был настолько чистый интерес, что сама я удивилась не столько его неотрывности от экрана, сколь полного игнорирования моих взглядов, хотя это наверняка должно было хорошенько расшатать ему нервишки. Или то, что шиноби могут чувствовать слежку за собой — ложь?       Так мы смотрели серию за серией, потом посветлело — я задернула шторы. Из-за света тяжелее уснуть, это один из минусов лета с его короткими ночами. Хуже только жара.       — Тебе нравится главный герой? — спросил он во время короткой экранной заставки, пожалуй единственной из всех сериальных заставок, которая никогда не проматывалась. Я же стояла и разминала затекшие конечности, ходя взад-вперед по комнате — глаза моего собеседника не желали слипаться, а оставлять его наедине с подключенным к вай-фай ноутбуком не было вариантом.       — Ну, мне больше нравится его окружение. Посмотри, какое у них у всех шикозное терпение, — протянула восхищенно я, тем временем тянув руки выше к потолку, стоя на носочках. — Завидую.       — Раз он так хорошо понимает людей, почему не может научиться уживаться с ними? — он щелкнул пробел, чтобы поставить проигрыватель на паузу — все мы были людьми, не удивительно, что за все те разы моих марафонов в туалет, он запомнил, куда нажимать, — и посмотреть на меня мельком, уставшими глазами, затем откинуться на мягкую подушку и быть будто бы незаинтересованным.       — Наверное, понимать и принимать людей — разные вещи. Он им просто не доверяет, — интересно, он разозлится, если я проспойлерю ему последний сезон?       — И потому он несчастлив?       Я замерла, внимательно посмотрев на него. Странные вопросы, странное ожидание ответов. И с чего он взял, что несчастлив?       — Почему ты так решил? — я пристроилась точкой опоры о подлокотник кресла, того самого, на которое валились все вещи: от покрывал до одежды.       — Все люди отворачиваются, и это явно не приятно.       Он смотрел на экран, задумчиво и настолько невыразительно одновременно, что при всем желании я не смогла бы повторить. Я бы многое не смогла повторить за ним, но выражение лица… Это до смешного обидно.       — Недоверие — причина, — мягко предположила я. Не то, что бы этот циник, лгун (и другие эпитеты) был моим любимым персонажем, но за его поведением, по крайней мере, было интересно наблюдать, его интересно было анализировать. А последние сезоны вообще все разжевали. — Но, думаю, по большей части он страдает из-за своей инвалидности и болей, вынуждающих жрать наркотики?       Собеседник пространно вздохнул, вынуждая меня нахмуриться и с виду нелогично задать вопрос:       — А ты доверяешь людям, Саске? — потому что, если бы я с такой серьезностью спрашивала про несуществующего человека, это должно было бы значить, что ответ так же важен, как вопрос. И если он не в фанаты заделаться решил, то… очевидно, в его рассуждениях проскальзывает метафора на него самого. И оттого я спрашиваю прямо, потому что не умею читать мысли или человека, как открытую книгу (это больше походит на способности Итачи (какими знаниями его там в АНБУ кормили?)).       — В моем мире можно было доверять только семье и сокомандникам. И то, не в полной мере. Ни того, ни другого у меня больше нет, — с могильным спокойствием объяснил мне, как казалось, простые вещи. — А что насчет тебя?       — Насчет меня? — я отойти от заданной темы не успела, а он мне уже вопросы пропихивает.       — Твое доверие к людям.       Неловкое молчание с моей стороны. Не было ли это слишком личным? Показать, как ты работаешь, как мыслишь… когда механизм психики столь открыт и очевиден, так легко сломать все к чертям. Мне все равно, что ранее я уже много раз могла проделать нечто подобное, но только сейчас явно ощущается, по какому тонкому острию лезвия я хожу.       Может я такая глупая, но разве он сказал мне что-то, чем я могла бы воспользоваться? Сказал что-то, во что бы я могла попасть, прицелившись, в больное место? Никому не может доверять, кроме команды, от которой ушел к Орочимару, и семьи…       Его брат. Хотела бы я спросить, считает ли он его кем-то, кто может удостоиться входить в тесный круг людей с маркером «семья».       Но мне уже, вроде как, задали вопрос.       — Ясное дело, я не подвергаю свою жизнь опасности каждую минуту, так что у меня нет причин опасаться всех и каждого, — вздыхаю. Это огромная пропасть в наших восприятиях. Это громадная психологическая травма, нанесенная постоянным стрессом, когда ощущаешь, что все вокруг тебя враги и невозможно расслабиться. Я сомневаюсь, что Саске, как и Итачи, когда-нибудь смогут чувствовать себя иначе. — Я даю шанс людям, которые мне нравятся сначала чисто внешне, затем внутренне: манерой речи, стремлениями, мнением. Если человек подводит, то я отдаляюсь, больше не возлагаю на него какую-либо ответственность, от которой будет зависеть мое благополучие, — я пожимаю плечами, мол, все просто. — На мою радость, счастье не заключается в отношениях, — тихо припечатала я, чтобы продолжить: — Можно быть счастливым и без них. Общение — базовая потребность человека как биосоциального существа, но то, что идет глубже, в дебри романтики и институтов семьи — уже не так важно для всех и каждого. По крайней мере, я могу говорить за себя.       Все отношения мамы, да и мои (даже те, что никогда не могли бы привести к чему-то большему, чем поцелуй) не отличались здоровыми эмоциональными реакциями. Все были деструктивными. С ломкой этих оков пришла истинная свобода. И глупо было бы вновь заковать себя.       — Тогда в чем счастье?       — Каждому свое. Я мечтаю найти хорошую работу, на которую не будет жалко свою жизнь, и увидеть мир. А ты?       — У меня нет мечты.       «Только цель», — эти слова резонировали — они появились в моей голове одновременно с тем, как он сказал их вслух.       И именно этим он похож на Хауса. Он не сможет быть счастливым. Словно ген такой в его ДНК не заложен (какая глупость).       И вся эта ситуация — слабое место, к которому он дал мне доступ. То, что он показал мне, что вообще что-то чувствует по этому поводу. Попытка открыться и понять друг друга.       Я посмотрела на него изумленно, не в силах держать спокойное всезнающее лицо.       Мне стыдно, что хоть миг я полагала, что смогу знать все обо всех, не разговаривая с ними об этом. Одних фрагментов из аниме явно недостаточно, чтобы изучить нечто настолько сложное, как человеческая личность и характер. В случае с Учихой все еще тяжелее: он, в какой-то мере, сложный подросток. Но, тем не менее, он всегда первым мне что-то давал, ожидая, что я не останусь в долгу, хотя никогда не мог быть уверен, что мне все это вообще нужно.       Саске не искал легких путей. Вместо того, чтобы принудить меня ему помочь, он делает все, чтобы я сама этого захотела.       Это странно. Он первым шел мне на встречу, а я поняла это только сейчас? Все это время, он первый, кто хотел что-то построить, не взирая на то, что знает, как больно «разрывать узы»?       Почему? Каков мотив?       Если он есть, то с большей вероятностью сформирован под тяжестью травмирующего опыта его прошлых лет. И та реальность, которая нас окружает, явно не лечит его. Процесс втирания ко мне в доверие вообще так трудоемкий.       — У меня ощущение, что на твоем месте я бы чувствовала отчаяние, — я сказала это очень тихо, словно ни к кому не обращалась, хотя дышать стало тяжелее.       Он усмехнулся.       Мое сердце сдавило клеткой годами сдерживаемых рыданий.

***

      После того сложного разговора, после которого мне показалось невозможным посмотреть Учихе в глаза (снова), я решила привести себя в порядок, окунув голову в ледяную воду и поставив фильтр обратно. Просидев в ванной не меньше часа, чередуя злость к их и этому миру с жалостью, обращенной эгоистично в большей степени на себя, я вышла, закутавшись в полотенце, рассчитывая пройти за одеждой в свою комнату незамеченной. Юркнув и легко заслоняя за собой дверь, я переоделась в пижамные шорты и майку неярких пастельных цветов, свойственных большинству подобных мягких вещей.       На часах мигало семь утра, и мне, еще смутно, но казалось очевидным, что ложится спать уже не стоит вообще. И только я хотела выдвинуть эту идею на обсуждение, выходя на обозрение к своему сожителю, как застала его сдавшим позиции и спящим. Ноутбук был закрыт, что значило, что Саске хотя бы осознал: его вырубает, и был отброшен на мою половину кровати. Температура в комнате была далеко не минусовой, так что ничего удивительного в том, что он не потрудился закутаться в одеяло (оно, смятое, валялось в ногах), я не видела. Аккуратно открыв один из ящиков комода, я достала простынку и легким движением набросила на него. Тело не шелохнулось. Я собралась выдохнуть с облегчением где-нибудь за дверью. Видимо, он в длинной фазе сна: мозг отдыхает и снов не видит, поэтому шиноби не может мониторить происходящее вокруг. Однако.       Закинув полотенце в ванную, я поволочила себя, зевая, на кухню, где собиралась с минимальной затратой усилий приготовить себе пожрать. И я даже села заценить бутерброд, как домашний телефон в базе сначала засветился, а потом стал механическим голосом проговаривать цифры — номер вызывающего абонента.       Схватив трубку, проигнорировав приветствие на другом конце провода, я, словно потенциальная жертва хищника, прислушалась.       Тихо, вряд ли проснулся.       — Алло.       Я уже выбирала из двух желаний: доесть бутерброд или устроить звонившим разнос насчет раннего звонка (серьезно, им делать нечего, кроме как обзванивать людей в семь утра?), но спросили Анастасию. То бишь меня. Анастасия и сообщила недовольным тоном, что звать никого не надо. В следующее мгновение трубка чуть не выскользнула из моих онемевших пальцев.       Звонили из районной больницы.       Я не знала как и при каких обстоятельствах…       Учиха Итачи числился в реанимации.