just for fun

***

      Меня проинформировали и заставили вымыть руки; много других предосторожностей так же для того, чтобы не заразить ослабленного пациента.       Вот так вот я теперь и сижу на твердом разваливающемся стуле и смотрю на свои ногти, местами слоящиеся и криво обрезанные в честь моего наплевательского ко всему этому отношения. На каком-то из запутавшихся в переплетении пальцев я за кольцо держу ключи от машины, на которой приехала. Ну, судя по логике происходящего, нарушив закон. Водить-то я умею, а до получения прав еще полгода.       Под ногами, обутыми в кроссовки и бахилы, ощущается местами раздолбанная плитка, которая заставляет меня сомневаться в здоровье глаз, покуда выглядит адом для дальтоника. Я скучала по ветровке, что пришлось сдать в гардеробе, несмотря на то, что мне выдали белый халат, поскольку тут было мерзляво, будто так и ощущалась смерть. Легкое голубое платье до колен в сочетании с моей бледной кожей под искусственным светом состряпало из моего тела живого мертвеца, хотя я прекрасно понимала, что все еще не так плохо. Я ведь даже не помню, каким особенным образом сюда добралась, по какой дороге ехала. В восприятии провалы, как и в памяти, будто это я сейчас лежу в кровати, опутанная проводами… нет, там все еще только Итачи.       Писк, скрипучий и взращивающий в моей голове боль и ненависть к окружению, позволил за себя уцепиться и проморгаться. За окном, что лежало прямо у Учихи в изголовье, расцветал новый летний день, совсем обычный. И ведь никаких предпосылок. Никакого намека на то, что сейчас происходит в моем сердце.       Все правильно.       Я сижу в этой палате рядом с кроватью уже приблизительно час и жду не столько пробуждения Итачи, которого из операционной ночью перевели в интенсивную терапию (судя по аппаратуре рядом, помимо подачи морфия, ему искусственно продували легкие), а врача, который объяснит мне, какого хуя случилось. На входе говорили только общие вещи, мол, то что увидите, может быть неприятным. Да, то ли еще я могла увидеть.       Итачи, кажется, еще долго рассказать ничего не сможет.       Что мне делать.       И снова этот провал.       В следующий раз я осознала себя рядом с женщиной, в волосах которой прокрадывалась отрастающая седина; та с угрюмо кислым лицом что-то писала, не замечая меня и вообще чего-то иного в этой комнате. Городская больница, тут иного отношения ожидать было бы странно. Она кратко представилась и с присущей таким местам волевой бестактностью уведомила о лимите часов посещения и то, что на ночь я тут остаться не смогу, не приют.       Я распахнула и так слезящиеся глаза, окончательно подавленная таким отношением, и вдруг поняла, что она направилась к выходу, совсем ничего мне не рассказав. Подумав, что так быть не должно, я моментально взрастила в душе тяжело контролируемый гнев.       — Остановитесь, — лишь под конец вложив твердость, одернула женщину я. — И расскажите, пожалуйста, что случилось.       — А вы, собственно, кто, чтобы я тут перед вами распиналась, милочка?       Я нашла в себе стержень, о который оперлась, вставая на немеющие ноги и на выдохе смотря врачине в лицо:       — Сестра пациента, — а сюда неродственников и не пускают. Мне очень повезло, что Итачи взял для себя и Саске мою фамилию.       — Ага, а у меня таких пациентов каждый день знаете, сколько проходит? — с злой ухмылкой поинтересовалась, вороша бумажки, даже не глядя на меня.       Полагаю, это своего рода риторический вопрос. Я клацнула зубами, кажется, на всю палату, которая не была одиночной, однако, окромя моего друга, совсем пустой.       — Хорошо, пойдемте расскажем то же самое вашему главврачу? — угрюмо шмыгнула я носом и тут же ринулась в ее же направлении. — Под локоточек, пойдемте-пойдемте, — уже на катастрофическом расстоянии она сделала несмелый шаг назад, очевидно, удивленная моим напором, понимая всю серьезность чужих намерений. Идти куда-то ей резко перехотелось.       — Да что вы так распсиховались, девушка! Сейчас карту возьму и все расскажу.       Даже исключая все то количество терминов, которые она из вредности читала с бумажки, дабы я ничего не поняла, ею рассказанное было небывалой для осознания дичью.       Итачи, да свалиться с девятого этажа стройки? Да переломать себе множество костей? Итачи? Это каким боком?       Правым, судя по тому, что именно на этой стороне насчитывалось поломанных ребер больше, чем целых. Самое странное, что конечности в основном целы были, зато ключица ой как пострадала. В операционной из легких вытаскивали сместившиеся острые части осколков ребер, которые почти превратили бедный орган в решето. Сейчас там много металлических пластин, которые позже будут удалены, а пока проход через металлоискатель ему заказан, я так понимаю (и надеюсь). Теперь ясно, — грустно провела я взглядом по аппарату.       Его, задыхающегося, еле успели донести коллеги по строительному цеху.       К концу меня трясло от непонимания и когнитивного диссонанса: он шиноби, такого просто не могло случиться! Но в это же время он лежит передо мной сломленный не ментально, но физически.       Что мне делать. Могу ли я что-то сделать.       Я одна?       Врачиня как-то совсем не сочувствующе выдохнула, встала с еще одного стула и забрала карту с собой, не собираясь мне говорить ничего вслед. Работа здесь наверняка делает циничной, и ведь даже винить не за что. Я повела было головой за ней, но остановилась и вернулась к Учихе.       Когда помещение опустело, я неожиданно четко взяла себя в руки и отстранилась от этой проблемы ровно настолько, насколько позволяло сердце. Еще раз: я не мамочка, не влюбленная. Я помощница и подруга, ничего больше. А изнеможение себя истериками ни к чему не приведет.       Проблема не в том, что он умрет, проблема в том, что Саске этим же не закончит, если только кого-нибудь за компанию не приберет. А меня вполне устраивает установившаяся система сдержек и противовесов.       И сейчас просто страшно.       Это так странно: его пальцы тонкие и аккуратные, совсем не пострадали. А ногти, в противоречие моим — ровные, выкрашены черным, совсем не выцветшим и не покореженным тяжелой работой. Все еще с кольцом. Снять его, что ли, не может? Вполне вероятно.       — В меня поверь, хоть будет, — вздыхаю, начиная напевать, — неблизким путь. Я этим чувствам дать смогу приют. Больше не… одна, всегда… — прерывисто, не только потому что на глаза наворачиваются непрошенные слезы, а потому что так и задумано, — образ твой хранится здесь, пока… ты есть,* — и на ощупь его рука тоже будто не шиноби принадлежит. И оттого, держа ее, я не решаюсь сжать: боюсь, что теперь даже таким небогатырским воздействием смогу причинить боль. Такие мысли кажутся возвышающими, ведь столь далекая от них гражданская мнит себя равной только потому, что видит чужую слабость в столь близкой для себя досягаемости. Да, именно поэтому люди так не любят свои больные мозоли. Поэтому чрезмерную открытость называют болезненной честностью.       Последняя и самая бесполезная инстанция для моих манипуляций.       Я плачу не из-за Итачи, наверное, но из-за того, что уже отвыкла от таких неожиданных жизненных пинков, и будущее такое неизменно нестабильное и страшное… И, пожалуй, сейчас даже не то что можно, а нужно это сделать, поплакать, пока никто не видит и не станет пинать или спрашивать, что случилось. Столько стресса и общего непонимания у меня еще в жизни не было, сколько за эти две недели.       Может, я вообще под синдромом заложника? Может, скоро заявлю, что люблю кого-нибудь из них? Как страшно жить…       Страшнее только, когда то, что секунду было в твоих ослабших руках приближается к твоему лицу и утирает слезу.       Мой мир мгновенно сузился до звенящей пустоты и этого мгновения, когда сердце поскакало через одну ступеньку, а я сама задержала дыхание, поднося пальцы к чужой ладони и переводя мутный взор на него.       — П-почему? — и свой голос за этим писком в голове я совсем не слышу.       Его глаза такие пустые, мертвые, болезненные, нездоровые. Чернота то ли из-за его состояния, то ли из-за освещения сменилось необычайно бледной серостью.       В страхе бегущей строкой эти синонимы отображались в моих мыслях и на моем лице — он нахмурился, пока мое тело, подобно статуе, замерло и отказывалось двигаться. Время то ли ускорилось, то ли не текло вовсе.       — Ра-разве ты должен быть в сознании? — заикаясь спросила я, возможно, одними губами, а возможно, — вовсе крича. Мое восприятие все еще предавало меня.       Он закрыл глаза, ничего не говоря в том числе из-за той маски, тянущейся к одному из модулей сложного оборудования (невиданное счастье — одна из самых оснащенных больниц во всем этом городе), опуская дрожащую все это время конечность, я даже хотела ринуться поддержать эту руку, но потом резко отдернула свои холодные ладони, ощущая нелепость, граничащую с полным хаосом. Мои пальцы были холодными, а в груди жгло болью, пока старые шрамы на спине ныли, будто назло отвлекая. Я осознала себя сконфуженной и бесполезно пассивной по собственной же привычке. И все еще немыми ногами я встала и по стеночке потопала к выходу из палаты, ощущая, что еще чуть-чуть, и мне самой тут где-нибудь понадобится коечка.       Горящее от недавних слез лицо совершенно позабылось мной.       — Сестра!

***

      Другая женщина внушала больше доверия. Солнечная, теплая и живая, она неподдельно любила, кажется, всех и каждого, погладив меня по предплечью, лишь увидев мое опухшее лицо. Она напомнила мою прекрасную учительницу математики, и из-за этого душа сразу прониклась к ней необычайной благодарностью, даже когда она ничего толком не сделала.       — Вашему брату ничего не угрожает, — кажется, она должна была продолжить, но я уже не могла слушать. На этом месте я страшно зарыдала, уже от хлынувшего в голову стыда, обиды и облегчения. Эта ядерная смесь наравне с недосыпом не дала мне полностью успокоиться на протяжении десяти минут.       Я плакала и извинялась перед этой женщиной с таким усердием, будто убила человека и давила на жалость в зале суда, ожидая оправдательного приговора — или хотя бы условного.       Если проще, я была не в себе.       Меня сначала напугали устаревшей информацией о реанимации, а потом и вовсе не проинформировали грамотно. Я таких экстремальных ощущений не пожелала бы даже несимпатичным одноклассникам, которые только под конец старшей школы прекратили излишне прессовать меня.       Итачи, из-за которого я эту истерику и закатила (хотя не сказать, что меня всем отделением успокаивали, — просто в туалет отправили, чтобы сопли не распускала вместе с бациллами), кажется, уснул, хотя врачиня и хмурилась, снимая показания. Сказала, что редко от этого вида наркоза так быстро отходят. Я лишь покивала то ли счастливая, то ли полностью опустошенная. Не решила еще. Что решила, так это что конфетами ее задарю капитально и на год.       После кофе в местной столовой, приемлемой, кажется, только за счет неприемлемых цен, я проснулась и была готова сбегать к ближайшему банкомату и дать пару «чаевых» медсестрам, чтобы подсластить жизнь и им, и… «братцу». Альтернативой, конечно, был перевод в частную клинику, но с бюрократической частью я совсем не была знакома, так что откровенно побоялась этой мороки, тем более, что вскрытия отсутствия наших кровных связей мне не хотелось, равно как и того, что я не совсем совершеннолетняя (на той машине мне еще уезжать).       Итогом я, закончив, зашла в палату, кстати, уже не такую пустую — на соседнюю койку успели положить какого-то несчастного. Молча и смущенно, от накатывающих воспоминаний, я огляделась, по стеночке прошла к неизменному стулу и, спустив рюкзак, который почти не снимала весь день, посмотрела на Итачи, собственно, не собираясь тут задерживаться на долгое время, исходя из наличия еще одного пациента. Я, в принципе, присела на стул только для того, чтобы отдышаться и побежать дальше, но планы имеют некоторое свойство нарушаться.       Он в сознании.       Я мигом, как-то выучено для себя в подобных ситуациях, приняла озабоченное выражение, выражая это даже языком тела. Хотя потом, осознав данность, заставила себя расслабиться, потому как это уже было чересчур. Нельзя так терять свои личностные границы, даже уходя в заботу.       — Если я сейчас достану блокнот и ручку, сможешь написать мне, нужно ли тебе что-то? — тихим шепотом озвучила я четко и по делу, как, кажется, Учихи и любили.       Он внимательным образом смотрел мне в глаза больше десяти секунд, будто бы пытаясь ввести в иллюзию или только просчитывая, может ли он это себе позволить в подобном состоянии. Затем моргнул, как мне показалось, достаточно утвердительно, так что я, уже стандартно за этот неполный день, ощущая себя полной дурой, выудила из закромов клетчатый блокнот А5 и гелевую ручку, которую аккуратно вложила в его руку, под которую подложила бумагу.       Я отвела взгляд в стену, весьма недвусмысленно показывая, что готова ждать очень, очень долго. Он сначала пытался писать что-то на русском, но затем бросил эту затею, криво перечеркнув, закрытыми глазами вырисовывая нечто настолько родное, что даже в таком состоянии получалось изящно и понятно. О том, что он закончил, оповестил меня характерный звук ручки, которую он банально положил на бумагу.       С искренним интересом я взяла блокнот.       «ほろどの».**       Тупым взглядом взглянув на первую строку, я нахмурилась.       «サスケ».***       — Ну, по всей логике, ты бы вряд ли стал писать мне на чистом японском, верно? — с мрачной надеждой мельком бросила я на него взгляд, впрочем не получая должной ответной реакции, уже вытягивая из глубокого, как само осознание дзена, кармана рюкзака смартфон, несмотря на то, что, вообще-то, тот был здесь запрещен, рядом с иной жизненно важной электроникой, но меня в данный момент в душе не ебало. — А значит, это транслит. Первое хирогана, да?       Найдя таблицу с завитушками, я удачно смогла прочитать, а уже потом взять ему дополнительное одеяло, пообещав, что расскажу ему о его брате, как только вернусь. Происходящее могло бы показаться забавной игрой, если бы мой настрой не был так испорчен больницей и этим отвратительным ощущением несчастья вокруг.       Кстати, об ощущениях, Саске я и правда не чувствую. Крепко спит.       — Твой брат в порядке. Мы ходили в парк, я знакомила его с продуктом моей культуры, сериалом. Мне кажется, он ждет тебя, — улыбнулась я вполне себе дружелюбно.       Но реакция последовала не столь мною ожидаемая, скажем так. По крайней мере, то, как он смог нагнать на меня страху одном только взглядом, это не то, что я ожидала. Я сглотнула и решила с иронией добавить, видимо в край осмелев и потеряв инстинкт самосохранения:       — Конечно же, чтобы убить тебя, для чего же еще, — и вздохнула, совершенно показательно, разделяя эту реплику от последующих, уже не смотря на его реакцию. Мало ли, сколько он мне там, по часам, пыток обещает. — Я не стану ему говорить, где ты и в каком состоянии. Надеюсь, ты стремительно пойдешь на поправку, — начала собираться, когда вдруг вспомнила о том, что так многократно мысленно обещала вставить ему в одно очень сакральное место. — О, и еще я прикупила вам телефоны. Держи, — под всю ту же руку я подсунула гаджет. — Номера забиты. Думаю, ты разберешься, как его включить.       Никогда не думала, что молния моего рюкзака такая громкая. Кажется, я слишком заметно тороплюсь, да?       Он в любом случае пока не в силах что-то страшное сделать, успокойся.       — И еще, — стоя на выходе из палаты, касаясь пальцами округлой ручки двери, я вспомнила что-то очень важное для себя: — Медсестры тут не просто так. Если тебе нужна помощь, не потакай своей гордыне или гордости — пожалуйста, попроси их. Это не смешно, — я хотела продолжить, но так и не смогла преодолеть черту откровений.       Потому что мамин отец именно так встал после инсульта. До смерти.       С такого расстояния без очков, оставшихся в машине, я все равно не увидела бы его лицо. Так что и он мое не увидел — я не обернулась.       Да и так ли важно, что он подумает.       Мое дело предупредить.       Первым делом, пусть не слишком логично, я пошла в близлежащее кафе и позволила жору поглотить себя целиком и полностью. Давно я так не выбиралась. Дело близилось уже к полудню, а я, если так вспомнить, еле запихнула тот бутерброд себе в рот, так что мое желание набить желудок имело обоснование.       Полистала почти забытую ленту в вк, раз уж беспалевно могла попользоваться интернетом, увидела новые мемчики и, можно сказать, заново убедилась, что люди — венец творения. С величайшей самоиронией подумала. Мимо проходили незнакомцы с размытыми лицами и рисунками на одежде, из недр помещения доносилась какая-то джазовая музыка, навевающая на меня смутные настроения.       Я подозвала официанта, попросила чай с мороженным и счет.       Мои траты в этом месяце превысили таковые за прошлые, исходя из вырисовывающейся статистики. Мне не то что бы это не нравится, деньги есть и даже стабильно больше, чем мне нужно, но моя кредитная история наверняка просматривается.       И наблюдателя факт скачка, конечно же, насторожит.       А потом санкции…       Я не боюсь своей матери. Мы максимально возможно ушли от подчинительных отношений мать-дочь, хотя, наверное, так просто казалось, и это было всего лишь попустительское ко мне отношение, но… В любом случае, я смогла жить без тотального контроля, который окружал меня в детстве и который мать ослабила после развода, серьезно отдалившись в первую очередь от меня самой. Мне повезло, что я оказалась достаточно самолюбива, чтобы не допускать мыслей вроде «меня больше не любят» или «я больше никому не нужна».       О, самой себе я была страшно нужна. Я сама вытягивала себя из своих ям, как какое-то дикое животное, вырывая зубами положенное, стремясь к лучшей жизни. Я яростно училась, позже — работала и разве только толком не жила.       А после она внезапно нашла хорошую работу, у нее начались странные всплески нежности и хорошего настроения, когда наконец ей хотелось побыть со мной, однако они не всегда совпадали с моим графиком и с моим собственным желанием и настроением.       Но, кажется, посетив психологов и излечив себя, она была готова идти на постоянные контакты и тот самый разговор по душам, даже перетерпев мою болезненную для нас обеих обиду. К тому времени я уже свыклась быть невидимкой в этой квартире и такое периодическое «давай потусим вместе» казалось натуральным плевком в душу.       Она признала ошибки и то, что, возможно, не хотела или попросту не была готова быть моей матерью еще с самого моего рождения, я признала, что мне одиноко и что она мне нужна в любом ее проявлении. Компромиссом стали моя полная экономическая и личностная свобода и дружба, которая обеим была нужна.       Это грустно, но именно матери у меня с тех пор не было. Если только очень редко, когда мои нервы совсем сдавали. И когда могли начинать появляться новые шрамы. Только тогда она осмеливалась брать некоторое покровительство. Чаще она была моей самой важной и близкой подругой, и именно эта ролевая модель в ее отношении ко мне доминировала. Скажем, я изредка посылаю ей мемасики, несмотря на то, что она может их не понять, являясь представителем старшего поколения, а она шлет мне криво составленные НПА и комично кричит, что она не ебанный юрист, чтобы понимать эльфийский.       Так что, полагаю, вскоре мне в мессенджере прилетит интересный вопрос, на кой мне столько денег. Как бы со своими сожителями еще выкрутиться, когда на выходные прилетит уже она сама?       На телефон поступил звонок, резко вырывая из потока мыслей, да так, что рука моя дрогнула и пролила из полной чашки кипяток на салфетку в блюдце — хорошо, что я поднести к лицу не успела.       Сначала подумалось, что это то самое «вспомнишь Солнце — вот и лучик», но номер был мне неожиданно незнаком. С сомнением я провела по экрану, чтобы ответить.       — Да?       — Эм, Анастасия?       — Угу, — медленно ставила я рекорд по краткости подобранных ответов.       — Меня зовут Карина, я одна из медсестр, которой вы сказали звонить в случае чего.       — Проверка связи? — приподняла я брови, даже зная, что меня не увидят.       — Нет. Мы тут… Пациента потеряли.       — Чего?!

***

      Редкие белые, но массивные облака быстро текли по небу. К моменту, когда я смогла нормально припарковаться с такими взвинченными нервами, поднялся ветер, унося с сухих дорог пыль и мусор.       На окнах стоят решетки, по этажам, по крайней мере днем, хах, круглосуточно бродит персонал — сбежать не так-то просто, как многим хочется. Но он все еще шиноби. Он, блять, может плеваться огнем! Резонно утверждать, что это, все это, препятствие для него?       …Да, если вспомнить, что у него всего несколько попарно целых ребер. Ноги вот целы, насколько знаю, хотя лучше бы!..       Ох, мне необходимо остыть, — подумала я и оперлась локтем о стеночку, удачно, так сказать, попавшуюся под руку, восстанавливая дыхание после пробежки по всему зданию, в котором не везде работали кондиционеры (они были хотя бы?), в то время как за окнами зияло солнечное пятно в зените. Для похода в туалет он отсутствует уже слишком долго (да и сам факт, что он встал в таком состоянии), на процедуры бы его не увезли, все делается на месте; плюс пропало одеяло — прикрылся им, видать. Ну вот где он может быть?       Просто взял и ушел?       «Где ты» — спамила ему на номер я смс'ками, пока не оказалось, что он оставил телефон в палате. Посмотрите на ебаного гения.       Охранник не видел никого похожего, а ведь Итачи очень приметный, в конце концов, он имеет очень мускулинное телосложение с широкими плечами и узким тазом, достаточно высокий рост и — главное! — контрастные черные длинные волосы, которые тяжело не заметить. Но он все еще шиноби, а охранники имеют привычку халявить.       Бля. Все обежала, всех предупредила.       Если только…       Но крыша же закрыта в соответствии с законом о эксплуатации технических помещений.       Я снова остановилась, но уже посередине коридора, и, подняв ебало, уставилась в потолок, как будто получая сигналы с Марса.       Но он же все еще шиноби. Надо проверить.       Замелькала лестничная клетка, трещины в стенах стремительно уходили прочь с той скоростью, с которой я перепрыгивала через две ступени, будто у меня не одна, а целых пятнадцать чакр открылось и все эти Учихи сейчас завидовать начнут, не иначе. Суставы жалобно ныли, когда я достигла последнего пятого этажа и шла на следующий, ведущий к, наверное, стандартной вертолетной площадке, хотя я понятия не имела, что меня ожидает за тяжелой дверью.       Я действительно первая, кто решил проверить эту чертову крышу?       Замок на двери был цел.       Петли — не очень.       Я не поняла, что должна была испытывать, но на всякий случай с облегчением выдохнула, через миг снова подобравшись. И не только к истерике, слава богу, но и к решимости действовать.       И решила никого не звать, хотя в любой другой момент поставила всю больницу на уши, чтобы за них же оттащили в палату уже Итачи.       Но у него наверняка есть причины, которые, как самодовольно, он, если не раскроет мне, не раскроет никому.       Вперед.       Протиснувшись в образовавшееся пространство, я тут же схватилась за неприятно улетающую ткань юбки. Холод липким страхом проник под кожу и опутал тяжело стучащееся сердце.       Я не вижу солнца, чувствуя нелетний холод; вижу только изгородь по краю обрыва, но именно фигура не бросается на паникующий первый взгляд. Наверное, потому что позже я нахожу ее за ебаной изгородью!       Кажется, ветер заставляет его, окутанного одеялом в белом пододеяльнике, пошатнуться.       Меня ветер, напротив, пригвождает к бетонной поверхности, наливая кости ледяным свинцом.       Но теперь я могу что-то сделать. Могу.       А значит…       Первый шаг дается тяжело, остальные — еще тяжелее, но спустя секунду, что он там стоит, я уже на всех парах бегу, хотя снижаю скорость за два метра — для тормозного пути. Стою буквально по ту сторону изгороди, которая мне по диафрагму, и пытаюсь прицелиться, собрать силы, чтобы бросить такого вот мужика на прогиб, и, главное, не дать себя чем-нибудь пырнуть.       Но он опережает меня, услышав мое дыхание даже при такой вот ветрине. Поворачивается и смотрит, а я со своей бурной фантазией готова была бы уже увидеть слезы, но рассмотрела лишь черные мешки под глазами и слепые радужки отрешения.       Не строй из него жертву, он опасный преступник, — пронизало меня нить этой мысли от дрогнувших кончиков пальцев до самого сердца.       Я смотрю на него, напуганная сильнее, чем в палате, и вдруг тяну дрожащие руки в открытом жесте, оставаясь так, не решаясь ни схватить, ни даже прикоснуться.       Преступник. Но я вижу, как стучит в его висках одно единственное «больно».       Я слышу это и в своей голове.       Действительно слышу, как чувствую эмоции Саске. Потому что он, его разум открыт и слаб.       — Идем, — говорю я. — Пожалуйста, не стой на краю.       В ответ он лишь смотрит долгим взором в мои глаза, будто играет в гляделки. Я проигрываю ему множество раз, смахивая слезы от ветра, хотя хмурю брови и поджимаю губы, так что и сама не знаю, единственная ли это причина.       Я в последнее время много плачу. Смутные отголоски его мыслей с этим отчего-то согласны.       «Нельзя так насиловать себя, Итачи», — это вообще нужно говорить ему повсеместно и всегда, его поведение, на первый взгляд, полностью деструктивно по своей сути, так и кричит: «Скорее бы умереть».       Это уже бесит. Но я не могу оставить все так. Почему?       Легко прикрыться перфекционизмом, манией все починить, поставить все на свои места и систематизировать. Или своим страхом остаться без защиты с другим убийцей.       Ну или проще признать, что у меня стокгольмский синдром, и я влюблена в своих тиранов. Что мое поведение еще более деструктивно. И от понимания всего этого хочется лишь встать рядом с тем, кто в очередной раз проверяет себя на стойкость.       Что-то случилось, этот мир начал отторгать, в результате, без чакры он упал, выжив лишь каким-то чудом. И теперь… он хотел проверить, что сможет жить как раньше? Не бояться высоты?       Его мысли такие спутанные, неясные, быстрые, еле-еле могу выхватывать и понимать что-то, смотря Итачи в лицо.       — Давай пойдем в палату, — я все еще стою с распростертыми пустыми объятиями и жду хоть второго пришествия, хоть чего еще. Стараюсь рассмотреть его лицо со своим плохим зрением, но там лишь размытые цвета серого и бледного.       В сантиметре от меня падает капля. Потом сверкает молния. Я моргаю. Итачи, повернувшись ко мне полностью, собирает силы и прыгает, одним легким прыжком, через ограду, чтобы оказаться в моих неустойчивых объятьях.       Через секунды, что я собираюсь с мыслями, стискивая в пальцах простынь, уже начинается ливень.       — Я должен поблагодарить тебя, — убежденно говорит он будто не мне, куда-то за спину, но прижимая к себе здоровой рукой, ловя на себя большинство падающих капель.       Помни, Асия, жертва тут ты, а не он.       — Идем, Итачи, идем, — медленно, но верно я приведу его в палату.       И потом я ставлю очередной фильтр. Уже на чужие все равно неясные мысли.       Кто бы мог подумать, что в такой изначально солнечный день… пойдет ливень.