just for fun

      К концу октября уже по бережно выложенной прошлыми годами статистике снежок неловко начинал сыпать морозным дождем, прощупывая почву и заставляя вспомнить о грядущей зиме птиц, а людей с досадой посмотреть на календарь: как быстро время летит.       Лично для меня же это значило две вещи: день рождения и начало осенних каникул после первой четверти. Вдвойне приятный подарок, если учитывать нагрузку одиннадцатого класса и двух репетиторов. Хотя бы от первого можно было отдохнуть.       Братьев к осени я почти перестала видеть, они незаметно съехали, начав обживаться в мире вокруг, а для меня все вернулось бы на круги своя, если бы я не вертелась, как белка в колесе с чокнутым расписанием с восемью уроками каждый день. Но на каникулах я явно начну по ним скучать.       Но отрада была, из-за чего я стабильно знала, как у них дела, что случается, а так же — как шиноби все-таки в быту умеют лажать. И отрада эта имела себе название телефон. Вечерком я, ошалев от обилия информации тянула руку к неизменной раскладушке, хранящей самые теплые воспоминания.       Двадцать девятое октября восемнадцать лет назад ознаменовало огромную мамину ошибку и мое рождение в одном флаконе. Еще года два назад я думала об этом с ужасом и злостью, но сейчас мы обе стоим на ногах, так что нет причин цепляться эмоциями за это прошлое. Так что сейчас этот день просто был поводом попросить себе новую финтифлюшку, которую можно было использовать для учебы. В обычное время это тоже можно было сделать, но пришлось бы долго слушать, что она, конечно, зарабатывает, но каждый месяц новый телефон — это слишком. Хотя в тот раз меня просто преследовала полоса неудач…       Главным образом мне хотелось получить шоколадку от подруги в школе, а все остальное было не настолько важно, потому что в своем положении я уже привыкла не ожидать чего-то крышесносящего, в моем возрасте уже попросту нельзя было погрузить себя в неведение и радоваться каждой ерунде в качестве подарка. Уже происходил совершенно иной отсев на ценное и второстепенное. Шоколадка, правда, радовала во все времена, потому что после нее меньше хотелось жрать. На восьмом уроке не хотеть жрать очень тяжело.       Вернувшись в пятницу домой с пакетиком сладостей, я застала странную картину Учих, смотрящих мой телевизор, что-то тихо говорящих друг другу.       — И… что вы делаете? — опустила я тяжелый рюкзак в смятении. Картина двух братьев, которые так преувеличено по-домашнему сидели вместе, отделяемые дециметрами, все еще не отпускало во мне желание полюбоваться и запомнить таким, какое оно есть.       Хотя, после всего, не думаю, что ненависть Саске сможет стать прежней при всем усердии Итачи.       — Тренируем критическое мышление, — коротко отрапортовал старший, не сводя красных глаз с экрана. Пусть его зрение и прекратило падать в условиях гражданской жизни, я безумно захотела, назидательно покачав головой, всучить — тогда еще не зная местоположения — очки, но Саске осадил одним видом таких же глаз:       — А. Хорошо.       — Тренируемся с помощью шарингана видеть ложь, — пояснил отложивший месть, и вернулся к экрану. Возможно, это было соревнование?       — Стоп, но в свое время вам не нужны были тренировки.       — Ты — открытая книга, — и в голосе младшего было замаскированное, но ехидство-ехидство, и сразу видно, что маскировать не слишком пытался.       Вследствие чего я возмущенно вздохнула и отправилась, подхватив жалобно трещащий в швах рюкзак, в свою комнату, которая с их переездом вновь стала принадлежать мне.       О знаменательном, пусть и в разносторонних настроениях этого слова, дне братья вряд ли знали, я и не говорила. Сейчас было бы просто невежливо рассказывать об этом, выставляя невежливыми уже их. Хотя их вряд ли этот вопрос волновал. Как о вежливости, и мнении моем на этот счет, так и о моем дне рождении.       Но на письменном столе, когда я зашла, в тот момент жадно желая комично хлопнуть дверью, был замечен конверт, совершенно белый, как снег, что означало — он не проходил через рутину почты. Принесли, получается, братья: никто больше не может пройти в квартиру. И меня охватило банальное любопытство.       Внутри оказался листок, исписанный витиеватым маминым почерком, который мне так тяжело было разбирать с самого детства.       И вот такие письма, на самом деле, я любила во все времена.       Потому что Саске прав. Я раскрытая книга. Читать меня может каждый, и я уже научилась минимизировать ущерб от корыстных манипуляций, вызванных этим, уже почти не причиняет это дискомфорт, но… я читать каждого так четко не могу, я могу читать только то, что мне позволяют. И такие письма — значат все.       «Прости, что не смогла приехать день в день. Я очень люблю тебя, но работа обязывает, ты понимаешь».       Читать стало как-то необычно, голос в голове стал тише и я воспринимала текст отрывисто от трепета в душе. Она вкладывала сюда все, что может, несмотря на все мои личностные недостатки выделила достоинства и сказала, как любит это во мне. В конце концов, потратила время на этот лист А4.       «Мы обе знаем, что твоя молодая и глупая мать совершала много ошибок, но я хочу, чтобы ты знала, что мнение может меняться. Ты выросла, ты стала такой замечательной. Я хочу, чтобы ты не смела даже хоть как-то называть себя 'ошибкой', не то что считать. Я благодарна, что ты есть, что ты всегда меня ждешь».       Такие письма я хранила и никогда не выбрасывала. Такие вещи я не сжигала, даже когда человек уходил, потому что на момент написания это имело основание считаться сокровенным и искренним.       Поэтому я плакала, совершенно счастливая. Не нужны мне были никакие материальные блага, кроме шоколада, чтобы чувствовать это порхающее ощущение понимания другого человека, чтения таких светлых писем.       — Чай.       Я не слышала, как Саске открыл дверь, но, в частности, помня, на что способны глаза, сомкнула в линии сгиба лист, прижав к себе, в панике взглянув на парня через плечо. И ожидаемая краснота сочилась все тем же ехидством.       — Забудь все, что видел, — обиженно, вот на самых серьезных щах, буркнула я.       — Хм, — но сегодня это «хм» отчего-то сильно напоминало мне «хы», и я, рассмешив этим саму себя, улыбнулась.       — Зеленый?       — Узнаешь, — таинственно, ну как и всегда, уплыл он, скрывшись из вида, оставляя за собой тьму комнат и коридора. Мне осталось протереть лицо.       На кухне царил сумрак. Я не поняла, что происходит, пока рука, на которую я затем вылупилась нечеловеческим ахуем, резко не подожгла во тьме свечу. Экие фокусы!       — Ух еб меня же, — моя же рука легла на сердце. — Вы меня напугали.       — С днем рожденья, — тихо проигнорировал Итачи очередное нарушение мною всех культурных норм, — как я понял, ты должна задуть, загадав желание.       Пощупав грудь на предмет все еще бьющегося органа, я стала одновременно пытаться предполагать, что за торт мне устроили. Желания у меня как такового не было. Экзамены, если только, сдать.       Фуф. Погасли огоньки на цифре 18. Саске щелчком наполнил кухню теплом от люстры, перемещаясь все так же раздражающе бесшумно, не оставляя мне возможности понимать, где он.       — О-о-о, — загорелась я, осмотревшись, — с прошлого года не ела, — отодвигаю стул, призывая всех садиться. Мне было плевать, что я толком ни пообедала, ни поужинала.       — Твоя ока-сан сказала, что это твой любимый, — спалил всю контору, ай да младший.       — Фига вы заморочились, — с восхищением, тем не менее, я смотрела, как Итачи жестами хирурга режет элитарный торт.       Саске занялся чаем. Зеленым. С мятой. Того самого, которого у меня уже месяц не водилось.       О-о-о, это ж сколько мама им инструкций дала!       — Ы-ы! Вы ж мои почтальоны, спасибо большое! Как же приятно! — и всем видом исторгать счастье.       Их лица были теплыми, глаза, несмотря на всю черноту, живыми, когда они смотрели на меня, принимали аккуратные объятия. Итачи ел торт наравне со мной, кусками, пока Саске просто пытался добить свой, поглощая чай в большей степени (у, кто-то потом займет туалет, ы).       — Так что было в том письме?       — Саске, — говорю же, есть еще кому воспитывать младшего пидораса: Итачи послал брату строгий взгляд, ему бескультурщину он прощать не собирался. Как мило.       Но я была не прочь рассказать в общих деталях:       — Мое освобождение, — достаточно в общих.       — Я видел четверть. Хвалебные оды, — устойчивость у младшего к уничтожающим взглядам ого-го.       Я сделала глоток, жмурясь от удовольствия.       — Самое интересное было в конце, — показала я язык. — Не все же меня людям читать.       — Тебе в качестве подарка выворачивают душу? — вскинул Саске бровь, вот чисто по-семейному, никто кроме этих двоих так не умеет.       Я промолчала, еле заметно качнув головой в неправильном отрицании его интонации, а не смысла.       — Мне нравится. И если бы вы только знали, как сильно я хотела бы получить такие письма от вас.       — Это странная форма садизма, — пфекнул, даже не поморщился; Итачи отстраненно молчал, наверное, мотая на ус.       Для человека, который не готов «выворачивать душу», — конечно. Но для тех, кто готов…       — Это… — я не нашла слов, чтобы поправить. — Короче, люблю я вас. Вот.       И лица такие, в меру удивленные. Странные они, Учихи.       — Учтем, — наконец подал голос старший, убирая чашку и блюдце за собой (приучила!).       И вот не ясно, что именно учтут: мою любовь или желание получить письма?