just for fun

***

      Чувствовала ли я себя букашкой под их взглядами? Каждый чертов раз — несомненно. Привыкла ли я? Только к Саске и его бездонной тьме, которая щитом хранит самое сокровенное. Взгляд Итачи же всегда выражал все то, что я никогда не смогу себе представить, если вообще что-то выражал. Интересно, что видел Саске в его глазах?       И ведь он не прекращал ненавидеть ни на секунду, но едкое сомнение от того, как Итачи себя ведет, заставило его затаиться, а невозможность махать кулаками и убивать — говорить. И он говорил со мной, много говорил. И будто с самим собой, бормоча, делал это, пока я помогала ему на кухне и совсем не обижалась. А потом заговорил, я вижу, с Итачи.       Сейчас там, в его душе, появилось спокойствие, странное для меня. Как такое может быть? По крайне мере лицо Итачи не дало мне ответов, только прибавило.       — Что… случилось? — задавленно спросила, тут же замолкнув под взглядами обоих. Но у одного из них был фингал. — Ребят, у меня тут важные переговоры, а вы творите фигню, — твердо настояла, но ответов так и не получила. У Итачи вот только с лицом было что-то не так — Саске же трясло по остаточному принципу. Сразу же вспомнились слова старшего о каких-то договорах, что, собственно, должно было уберечь их от вредительства. — В очередной раз убеждаюсь, что кодирование не работает. В любом случае, давайте сядем и успокоимся.       Из недр комнаты я притаранила аптечку, из которой каждый год выбрасывала половину лекарств за истечением срока годности, но пластыри и йод с зеленкой были чем-то нетленным, не иначе. Лицо мазать йодом могу только я и только себе, потому что я ненормальная и мне редко за что стыдно, но это не тот, блин, случай. Потому я из желания сделать что-то полезное, пожевав губу, помазала старшему Учихе руки, которые тот успел помыть. Видимо, ладонями прошелся по асфальту. В остальном его одежда и, как мне кажется, не слишком здоровое тело, было в порядке. Насколько может быть в порядке человек, только сегодня выписавшийся из больнице с заживающими переломами…       Саске… вроде держался. Хотя, сконцентрировавшись, я поняла, что это больно, просто гораздо ниже его болевого порога (как и моего, слава богине). И йод тут мало бы чем помог. Я поджала многострадальные губы, глянула на Итачи, который все так же молчал, жмуря глаз, и поняла, что делать нечего, придется жрать таблетки.       За водой пришлось протащиться на кухню. Захватила еще и лед.       — Ну что? — подняла мама бровь, скептически наблюдая за моими действиями.       — Эм, аха, казус. Ничего серьезного! — заверила я, нервно пуча глаза и посмеиваясь.       А потом быстрым шагом, ага, совсем беспалевно, завалилась обратно в комнату к братьям, закрывая дверь:       — Ребята, подыграйте мне, иначе мы в заднице! Огромной! — удивительно, но я шептала. — Мне нужна охрана — это суть. За деталями — к моей маме.       — И ты сказала ей, что мы прекрасно подходим? — Саске, которому полегчало то ли от таблеток, то ли от воды, первым изменил выражение лица. Для Итачи, которому мне на автомате захотелось пакетом со льдом (это… мороженая малина, возможно?) стукнуть прямо в лицо, но я вовремя одумалась и впихнула в руки, шевелить бровями в излюбленном учиховском жесте пока было проблематично. — Какова твоя легенда? Мы военные?       Они хуи на блюде, а не военные.       — Вы это вы. Я так и сказала. Из другого мира. Умеете делать крутые штуки. Сами определите для нас степень нужной осведомленности, — неопределенно взмахнула освободившимися конечностями.       — Ты сказала что? — мне показалось, или голос Итачи дрогнул, вызывая холодную волну пота, стремящуюся по моему телу.       Ох.       Я вынуждена была повернуться и сказать ему это в глаза, потому что, наверное, именно так поступают люди, которые хотят побеждать страхи — смотрят им в глаза:       — Я рассказала ей, откуда вы. Как вы вообще думали, я собираюсь лгать своей матери? — …остается надеяться, я не переборщила с наездом.       — То есть у тебя никогда не было плана, относительно твоей мамы? — ехидно вклинился Саске, оставив старшего братика охреневать от моей беззаботности. И беззаботности брата, полагаю.       — Не-а.       — Мне следовало догадаться.       — Ладно, план «Сказать правду, если ничего так и не придумаю — авось прокатит» сойдет за план?       — Нет, — это звучало как-то… капризно. В тон мне. Черт возьми, мы так хорошо понимаем друг друга! Но это не тот случай!       Кажется, я оказалась права. Единственный, кто тут волнуется и при том не согласен с раскладом вещей, — Итачи.       Не в силах занять ничем более руки, я сложила их в замок и пристроилась напротив их обоих, к столу, тихо качнувшемуся от моей массы:       — Послушайте, я знаю, что, возможно, я поступила совсем некорректно, с вашей точки зрения, — и это так! — однако… в любом случае, так или иначе, я уезжаю, с вами… или без вас. Найдя вот такой компромисс, я могла бы не оставлять вас… так, — мне осталось развести руками и внимательно просканировать пространство.       В этой тени плотных красных штор, перехватывающих поздние вечерние лучи, братья Учиха воистину походили на демонов, на худой конец — вампиров. Они сидели отдельно друг от друга, и мне вдруг показалось, что вот здесь их пути снова могут разойтись. Один согласится, другой — нет. И все.       Саске сидел, сосредоточенно и решительно смотрел только на меня, отчего бежали мурашки предвкушения (черт, это ведь его предвкушение!), но Итачи закрыл глаза, раздумывая, явно не горя желанием соглашаться.       Я как никогда хочу поговорить с ним. Посоветоваться, возможно. И узнать, так много узнать. Он не хочет, чтобы Саске шел со мной таким образом? Или, в кое-то веке, он не хочет этой работы для себя?       — Зачем тебе нужна охрана? — тишину прорезал тот самый его голос, форму которого я так сильно боялась, когда становилось слышно, каким этот шиноби может быть.       Я сглотнула вставший сухой ком страха:       — Хороший вопрос. Что вы слышали о 90-ых и таких понятиях как «рэкет», «приватизация»? — Саске с интересом показал мне, что готов слушать. — Что ж, тогда маленький экскурс в историю нашего мира…

***

      Мне дали задание собираться, собрать себе чемодан, который уже года три совсем не эксплуатировался. А затем в гробовой тишине мы погрузились в мамину машину.       — Мам… и что по плану?       — Сначала они мне покажут, способны ли они защитить тебя. И так ли они талантливы, как ты обмолвилась, — и в ее голосе прямо таки сквозило это «ты сама мало знаешь», в результате чего мне пришлось сделать вид, будто я чувствую себя очень виноватой. Только это ее не удовлетворило. И она продолжила пытать меня тишиной.       На своем заднем месте, куда мне пришлось сесть, ибо на переднее недвусмысленно был приглашен именно акацуки, я вся извертелась, пытаясь понять, куда мы едем, чем довела Саске, и он шепотом, ответом, усадил меня.       Серьезно, в лес? В пригород?       Это… выглядит серьезно.       Такое ощущение, что только я чувствую себя так неуютно в этой машине. И за окном уже темно. А еще там клубилась дорожная пыль, уносясь за нами на долгие километры темной палитры, разбавленными только пятнами желтого света редких фонарей. Я совсем ничего не видела по сторонам дальше пяти метров, то ли из-за зрения, то ли из-за сумерек. Мы съехали с шоссе по дороге, путь по который казался мне дольше, но зато с меньшим риском встать в пробку; та имела какую-то минимальную инфраструктуру деревни, хотя асфальт положили удивительно ровный. Вскоре открылись поля, которые уходили в нужный нам, похоже, лес. Машина съехала с дороги и, ступив на ухабистую рыхлую почву (ой увязнем), остановилась.       — Ты остаешься здесь, — сообщила мне мать, привычным и полностью принадлежащим ей движением забирая ключ зажигания.       Я в непонимании ее логики нахмурилась и запаниковала.       — Позволь, но я как бы не понимаю, в чем причина. Раз это опасно, по-твоему, не думаешь, что тебя там тоже не должно быть?       — Я думаю, что это их первая проверка.       — Проверка чего?..       — Смогут ли они сделать так, чтобы ты осталась.       Почему-то это ощущается, как предательство. Мне не пять лет, я уже давно распоряжаюсь своей жизнью и не хочу терять этого контроля. Но она нашла причину это отобрать, пусть даже ради моей безопасности. Почему нельзя было найти компромисс?!       Тяжесть, духовный груз долга. Саске повернулся ко мне, моргнув, перед тем, как активировать додзюцу, словно давал фору для побега. Однако я не воспользовалась подобным шансом:       — Не надо, — лишь молитвенным голосом пробормотала, прежде чем почувствовать, как теряю ориентацию в пространстве и проваливаюсь в сон.       И снилось мне, что я должна куда-то бежать.