just for fun

***

      Проснулась я резко. Просто открыла глаза и нахмурилась в недоумении, мол, что вообще происходит.       Темнота окружала меня, однако привычно пахло свежестью постельного белья, постиранного с любимым вернель. А вокруг я узнавала очертания своей большой комнаты. Слабо пошарила рукой под одеялом, ощупывая себя: только нижнее белье.       — Какого блядского черта, — вопреки всему, я это всего лишь шепчу, хотя хочется орать на всю Ивановскую. А еще я хуею и падаю на пол, когда прямо передо мной в темноте загораются красные фонари, которые шаринганы. — Ты чего творишь? Ты кто вообще? Аргх, — морщусь от боли и поднимаюсь на кровать, натягивая по грудь одеяло. Шаринган ведь может видеть в темноте, а-а-а. Паскуда. Кажется, я краснею, аки учихавские глаза, хорошо хоть не свечусь. Красные огоньки продолжают смотреть на меня, а я с ненавистью и желанием разбить любопытную физиономию смотрю в зашторенное, чуть просветленное лунным светом и фонарями окно, как на звездную вселенную — слишком интересную, чтобы смотреть на что-то другое. Саске — а это именно он, хренов извращенец — хмыкает и выключает додзюцу.       — Это ты меня раздел, па-па-пай-мальчик? — конечно же, версия с паскудой была бы более точной, но он все еще сильный нукенин, а я все еще полуголая девушка без чакры и прочих плюшек. Отбиться мне с трудом поможет только что-то типа: «Итачи! Твой брат меня насилует!» Вообще, все сводится к окрику Итачи, если что случиться. Спасательный круг на корабле «Неадекватный Саске».       — Пф, — шуршит одеяло, прогибается на другой стороне кровать. Это он от меня отвернулся? Я все еще хочу дать тебе подсрачник! Держите меня семеро. Я готова поспорить, что это положительный ответ, плюс «мне не особо понравилось».       — Ы-ы-ы! Ты гениален, — я шумно выдыхаю и, закатывая к потолку глаза, также отворачиваюсь от него, сильнее кутаясь в одеяло. Сам-то он верняк в одежде спать лег! Или… блять, нет. Если он там голый, то лучше убейте меня. Итачи, спаси и сохрани.       — Ты слишком шумная, — холодным тоном замечает он после моих манипуляций с одеялом. Благо, оно у меня свое.       — А ты быстрый, дерзкий, как пуля резкий. Давай заигнорим друг друга, пока ты не прирезал меня случайно, — бубню и сдерживаю истерический смех. Сколько лет этому приколу? Сколько мне с моим длинным, слава богу, что не как у Орочимару, языком осталось до похорон?       — Вот и заткнись.       Я послушно замолкаю, прекрасно чувствуя его азарт и желание продолжить «спор». Пытается «ненавязчиво» со мной заговорить? Лол, нет.       Все это — нервное. Я тихо утыкаюсь носом в подушку, вдыхаю запах постиранного белья и пытаюсь не зарыдать навзрыд. Тяжело быть так близко к человеку, чьи эмоции подавляют твои. Бороться с приступами ненависти больно и почти бесполезно. Оно поглощающее и огромное. Если опять поставлю плотину, то когда она вновь не выдержит, я уже не знаю, что со мной будет. Уж грохнусь ли я в обморок или нападу с табуреткой на ничего не понимающего Итачи, который с легкостью шибанет меня ею же — без понятия. Ладно. Нужно успокоиться. Все пройдет. Если я смогу дожить до завтра.       — А что со мной произошло-то? — тихо задаю я вопрос, на который потенциально знаю ответ. От того-то, наверно, и не получаю его.       На самом деле, Саске хотел что-то спросить. Он считал, что в прошлый раз их грубо перебили, и он так и не успел вызнать про открывшейся у этой девчонки чувствительности к его эмоциям. Отчего-то он не мог силой заставить меня тогда остаться и продолжить отвечать на его вопросы — здесь вообще много что сдерживало его. Еще и чертов Итачи помешал. Кстати об Итачи. На моральном уровне он не чувствовал в себе уверенности в желании убить нукенина, даже несмотря на всю ту ненависть, что он поддерживал в себе все эти годы. В этом мире что-то сковывало, не давало поднять руку на брата, и это жутко бесило Саске, который должен был отомстить любой ценой.       — Что с твоими эмоциями? — после раздумий наконец выдал он, проигнорировав полностью мой вопрос, заданный уже как пять минут назад. Наверное, если бы не контекст ситуации, то он бы никогда никому не сказал подобного.       — С моими ничего. А вот твои теперь, к сожалению, — наши, — решила я не отвечать тем же игнором рядом лежащему. Конечно, он понял, что вряд ли мое «к сожалению» исходило из чувства понимания, что Учиха, как и любой другой человек, не хочет насильно делить нечто настолько сокровенное, как эмоции, с абсолютно чужим. Саске стиснул зубы от переполнившей его злости. — Но вот как и почему, я не знаю. И если что, Итачи спрашивал, но ему я ответила то же самое, — решила я предотвратить наезд на этой почве, если бы он был, но просчиталась и поняла слишком поздно, что его брата лучше вообще не упоминать.       — Я говорил тебе не приближаться к нему, — громко подает голос лежащий рядом так неожиданно, что я вздрагиваю от вовсе не такого холодного голоса. Хрипотца и злость.       Продолжаю молчать, потому что обдумываю. И, наверное, все же хочется ему насолить, нефиг разбрасываться грубыми приказами, «заткнись-заткнись».       — Ты не спишь, — он резко нависает, прижимает меня своим весом к матрацу, пугая меня еще сильнее. Наследие крови его сверлит меня сверху. Я, черт возьми, краем распахнутых в ужасе глаз вижу эти дьявольские огни.       — Прекрати, — испуганно пищу, когда он за плечи разворачивает меня фронтально к себе. По щеке проезжается прядь его волос.       — Он опасен, — громко шипит, а я понимаю, что здесь что-то не так. Либо Итачи мертв, но тогда младший не стал бы распинаться, либо гендзюцу. Ну у акацука зрение отказывает, не слух!       — Почему я должна верить тебе, человеку, который уже успел попробовать меня задушить и который запугивает меня прямо сейчас? Разве с моей стороны не было бы логичнее подумать, что опасен как раз-таки… ты? — я уже в этом дерьме по самое не балуйся. Злить Саске я вовсе не хотела, но сейчас чувствовала важным отстоять право на свое же доверие к человеку. Странно звучит, но, по сути, воевала я именно за это. Брюнета, похоже, дико уязвляло, что я «купилась» на харизму, или еще что, его старшего брата, совсем не замечая его. Или не так. Дело в доверии, которое я питала только к старшему Учихе. И видимой помощи, которую оказывала только ему. Саске чувствовал здесь себя еще более чужим, глядя на быстро вписавшегося брата, который так же быстро расположил меня к себе. Он думал, что одиночество совсем не пугает его, но оказалось…       — Ты не знаешь, что он совершил, — он до боли стиснул зубы и мои плечи, стараясь остановить поток воспоминаний, что так принудительно быстро стал загораться ужасными картинами в голове. Себя он оправдывать не собирался, то ли считая, что поступал (да и поступает) правильно, то ли понимая, что оправдания не помогут.       — Я знаю, что совершил ты, — я мягко, крест-накрест ладонями касаюсь его рук, потому что кости уже хрустят под напором. — Давай ты скажешь честно, чего хочешь? Я чувствую многое, мне просто нужна правильная трактовка.       — Честно рассказать о том, чего хочу? — его состояние похоже на мое несколько минут назад. Хочется истерично смеяться.       — Ты, кажется, заботишься обо мне. Но делаешь это очень… — я подбираю слова, в темноте разглядывая узоры запятых в глазах парня, — жестоко, — на самом-то деле, Саске, как истинный эгоист, заботился о себе и только о себе. И, пытаясь расположить меня, он делал это безбожно плохо, просто потому, что он, словно ребенок, который не понимает, чем отличается ласка от дергания кошки за хвост, не понимает, или просто забыл, как заботиться о человеке, чтобы тот это оценил. Итачи в плане социальной адаптации был гораздо сведущее шокировано сейчас смотрящего на меня. Я же, «неуверенно» произнося эти слова, (сейчас это будет выглядеть так, будто я в этом положении что-то контролирую, но это ложное впечатление) давала ему шанс реабилитироваться. Здесь только главное сделать вид, что не можешь понять, к какому субъекту обращены все чувства и эмоции. Если он не дурак, то «подыграет» мне.       — Ошибаешься. Я никогда даже не собирался заботиться о тебе, — девяносто девять процентов за то, что он скривил презрительную моську. Что-то кольнуло меня в сердце от его слов. Вернулась вера в хоть какую-то честность людей. И это, несмотря на то, что сказал правду он только из-за давления своей гордыни.       — И что же ты тогда делал? — я бы с интересом взглянула на его лицо ну хоть в каком-нибудь свете. Сейчас я знаю, где он, только благодаря глазам. Ни больше, ни меньше. Точно, гендзюцу. Шаринган не должен светиться в темноте даже уповая на то, что я прозвала их фонарями.       Молчание.       — Пытался настроить тебя против Итачи, — голос не дрогнул. Мои брови взметаются вверх. Это правдивый ответ, но не главный. Просто ответвление и следствие от основной причины. Он опять, как в былые дни, видит, что Итачи его превосходит? Еще и ненависть с обидой за клан. Больше ж походит на правду. Саске отчаялся, отвечая. Предполагает, что я взбрыкну, теперь намеренно отворачиваясь? Ну-ну.       — Ну, хоть честно, — тихо вздыхаю я.       — Ты так ему доверяешь? — он разжимает мои многострадальные плечи, говорит это обреченно, будто только сейчас наконец понимает, что насилием меня не переубедить.       — Если подумать, я мало кому доверяю. Думаю, справедливо будет признать, что Итачи лишь создает видимость некой доброты, чтобы я благодарно помогала ему в ответ, — я улыбаюсь, мне весело. Я никогда не была мастером обмана, чтобы видеть его в других, но возможная тактика братца Учихи мне нравилась в любом случае, пока это не приносит мне вреда.       — И тебя это устраивает? — огни пристально сощурились. Я ойкнула.       — Я боюсь тебя, — акцент на местоимении. — И он единственный, кто здесь может противостоять тебе, чтобы защитить. Не важно, есть ли у него корыстные цели или нет.       — Если я прекращу запугивать тебя, ты не будешь нуждаться в его защите, так? — логично подметил. Теперь его руки опираются по бокам от меня, натягивая одеяло.       — Выходит, что так, — пожимаю ноющими плечами. Кости хрустят, вставая на место, но мне совсем не больно. — Мог бы ты меня отпустить? Это напрягает.       Он издает нечто похожее на смешок и, дезактивируя глаза, или просто отворачиваясь, убирается восвояси на другую сторону кровати.       — И ты даже не надейся, что я не в курсе, что это гендзюцу. Просто я как развеять не знаю, да. Обидка, короче, — говорю это тихо, но думаю, он разобрал, насторожившись; по-детски надуваю губы и отворачиваюсь, пыхтя и сильнее сворачиваясь в кокон из одеяла, чтобы с утра можно было завернуться в оное, как в полотенце, и, как заправский разведчик, прибежать, взять одежду, убежать.       — В курсе, говоришь.

***

      Когда я проснулась, я была одета. Самое, пожалуй, удивительное и счастливое событие в моей жизни. Быстро нырнув в ванную и умывшись, я затаилась за кухонным дверным косяком. Учиха-младший преспокойно просиживал штаны на кухне, раздумывая о чем-то, что не вызывало злости или беспокойства. Удивительно, но факт. Я взглянула на это и, пожав плечами, ушла обратно в комнату, понадеявшись остаться незамеченной. Скорее всего, не получилось, но брюнет не пылал желанием спалить меня за моим пробуждением.       Итачи спал, точнее, делал вид. Наверняка его разбудили мои шаги, сравнимые для него по громкости только со слоновьими. Ощущение, будто они оба разом решили игнорировать меня. А я, собственно, была бы не против, если бы все продукты и вещи не пропали в том странном свитке.       Зеваю, прикрывая рот ладонью:       — Итачи, куда ты там дел вчерашние покупки?       — В свитке, — не открывая глаз, отвечает мне. Я глубоко вдыхаю, чтобы не застонать от идиотизма ситуации.       — Это, конечно, круто, но мог бы ты их достать? Я ж не умею, — надуваю щеки и не знаю, на что надеюсь с этим жестом. Учиха безразлично переводит на меня взгляд, черный и совершенно обычный, не считая все же неестественной пигментации; через несколько мгновений я уже могу подавить неожиданный диссонанс — таки думала, что увижу шаринган. Вещи из мира шиноби были успешно отвоеваны куда-то в недры стиральной машины, так что, если не обращать внимания на подсумок, к которому брюнет прирос, как к родному, квартирант был одет вполне обычно. Из этого самого подсумка он неуловимо вытащил этот самый запечатывающий свиток, а уже из него — эти самые покупки. Я аккуратно подхватила пакеты и на автомате улыбнувшись, поблагодарила, уже уткнувшись в шуршащий полиэтилен.       — Что вчера произошло? — интересуется, не двигаясь. По крайней мере, я ничего не улавливаю. Вполне возможно, что он стоит в боевой готовности. Черт знает.       — Ты о чем именно? — стараюсь не напрягаться. Не хочется болтать с ним об этом сейчас. Вообще болтать с ним на такие серьезные темы не входит в разряд удовольствий.       — Обо всем, — я поворачиваюсь и вижу, что он принял-таки вертикальное положение и теперь сверлит меня взглядом.       — Ну, эм, — это психологический прием такой? Мол, сама сболтнешь, что нужно и не нужно, а я за что-нибудь да уцеплюсь? Лол, нет. Это так не работает. — Ну ты уточни. А то я тебе пересказ всего вчерашнего дня затяну, — пожала я плечами, корпусом садясь перед ним и отложив пакеты. Если он решил выпытать, то мне вряд ли удастся сопротивляться. Не сдохнув, по крайней мере.       — Вчера вечером, с Саске. Был выброс чакры, — с его стороны было очень снисходительно разжевывать такие очевидные, по его мнению, вещи. Я лишь понадеялась, что он не начнет раздражаться по накатанной.       Врать я не то что бы боюсь — не собираюсь. Слишком муторно и сложно продумывать паутину лжи, которая реально бы устроила опытного, да еще и шаринганистого, нукенина.       — Гендзюцу, наверное.       — Что в нем происходило? — продолжал выспрашивать, уловив в моем молчании нежелание описывать что-то еще.       — Я не думаю, что могу сказать тебе об этом прямо. Будет выглядеть, будто я с твоим братом строю козни за твоей спиной, а затем без зазрения совести легко и просто рассказываю тебе об этом, — а разве, черт возьми, нет? Их вражда ставит меня в крайне неудобное положение. Более того, я уже не могу оставаться нейтралитетом.       — Говори, — холодный приказ. Я вздрогнула: на миг мне показалось, что именно таким голосом он мог бы приказать убить кого-нибудь, что, в принципе, вполне возможно. Кажется, я все же забыла, кто передо мной. Преступник и убийца.       — Черт, ладно-ладно. Ты полегче, пожалуйста. У меня нервы никак не крепкие, — сбивчиво бубню, взволнованно чешу кончик носа. — Можно я не буду играть роль крутого двойного агента и просто буду вываливать вам обоим правду за некоторыми исключениями? — устало гляжу на его холодное, как маска (как?!), лицо. Он хмыкает, но не отвечает. Что ставит меня в очевидный тупик: «что хочешь, то и делай, но ты расскажешь мне все». Но рассказывать Саске о аниме и манге мне он и так запретил. Что же, как бы начать? — Так вот. У твоего брата крайне — возможно, это не то слово… — шаткое эмоциональное состояние. Он почти ко всему, что касается тебя, относится очень трепетно. И не сказать, что этот трепет положительный, но это очевидно, — тяжело вздыхаю и перевожу дыхание. Строить предложения становится воистину тяжело. — Он склонен предполагать между нами с тобой наличие заговора против него. И, на счастье ли или на беду, он осознает, что своей поддержки у него в этой стезе попросту нет. Не у кого брать (просить не вариант — слишком гордый). Потому он пытается, уже пытался, переманить меня на свою сторону, так сказать, — я жестикулирую, пытаясь сформулировать, собрать мысли в кучу хотя бы для себя, не то, что для собеседника. — М. Ты хоть что-то понял?       — Все, — Учиха недвижимо сидел, кажется, в ахуе. Правда, не ручаюсь. Но взгляд его с меня съехал в пустоту. Скорее всего, он догадывался интуитивно обо всем этом раньше, но перевести на понятный разуму язык не мог. Или я просто объясняю как-то не так?..       — А, ну ок, — я развела руками. Как все просто, надо же.       — И все это ты поняла по его эмоциям? А «переманивал» он тебя грубой силой? — брюнет скептически поднял бровь, наконец расфасовав информацию по полочкам. Завалил меня вопросами, на которые уже знает ответы, пф.       — Я же уже сказала. Он не просит помощи. Он ее берет. А когда не отдают, не понимает, что делает не так, в результате — расстройство или желание узнать причины. Социализация у него так себе, — съезжаю на шепот. Только сейчас вспоминаю, что у ниндзя слух острый, а почти в соседней комнате сидит предмет обсуждения. Но эмоциональный фон спокойный. Мне странно предполагать, что младший потерял бдительность или настолько доверяет мне, что позволяет спокойно разговаривать с его братом наедине, без подслушивания. Возможно, я снова в чертовом гендзюцу? Итачи почти незаметно вздрагивает, когда я задеваю эту тему. — Он не знает, что такое эмпатия*. В моем мире такая вещь очень распространена, по статистике этим обладает большая часть населения по праву гуманистического воспитания… Однако я, вот сейчас задумавшись над этим, думаю, что это не так уж плохо. В конце концов, вы убиваете. Этот мир не есть ваш. Так что я сюда зря эту эмпатию приплела, — тру лицо руками, устав от анализа всей этой ситуации. Хочется пойти на кухню и что-нибудь съесть.       — И что ты собираешься?..       — Повиноваться предчувствию, — перебиваю. — Не хотелось бы, чтобы кто-то из вас переходил грань. Но, наверное, сейчас я чисто из-за обстоятельств, по мелочи буду на стороне Саске. В конце концов, мое эмоциональное состояние сейчас полностью зависит от него. Он подавляет меня, и вчерашнее происшествие только доказало это. Жуть какая, — комментирую, подтягивая к себе пакеты, мечтая заняться другой деятельностью. — Пожалуйста, попробуй встать на мое место и скажи, легко ли мне в этой ситуации сохранять нейтралитет?       — Хм, — ожидает, что я продолжу.       Я покорно следую его плану:       — В гендзюцу мы разговаривали. Договаривались и объяснялись.       — Хм, ясно, — кивает, несколько секунд неподвижно сидит, а затем ложится обратно, в то же положение в котором я его застала в самом начале.       — Ты расстроен каким-либо образом? — серьезно спрашиваю я.       Ответа не следует, однако Итачи с неким интересом косит на меня взгляд.       — Я причинил моему брату слишком много боли. Я не могу отбирать у него хотя бы этого. Мое отношение к этой ситуации не имеет значения, — тихо говорит он, а я чувствую, как что-то трещит в груди, разрываясь. Нет, не шаблон. Сердце. Он так неожиданно приоткрыл двери к чему-то очень важному в своей душе и оставил — на, бери и делай что хочешь — замолчал. И это молчание было тягучим, но обязанным прерваться чем-то логически верным.       — Ты… то, как ты защищаешь Саске, достойно уважения, — я подбираю какие-то слова поддержки. — Ты молодец, если это имеет какое-то значение, будучи сказанным мной, — я грустно улыбаюсь краешком губ, почти прекращая шуршать пакетом. С точки зрения Саске, Итачи все сломал. Но рассматривая все субъективно со стороны старшего, можно увидеть намного больше. И то, что он не ради себя так горбатится. И даже не ради деревни. Ради Саске, которого просто могли бы выпилить, узнай он правду (читай, угрожая деревне).       Все это очень грустно, но я буду стараться улыбаться.       — Спасибо, — Итачи уже во второй раз за наше знакомство благодарит меня. На этот раз улыбается, вглядываясь в потолок.       Я накреняюсь вперед, опираясь о локти на своих коленях:       — Это ведь очередное гендзюцу, да? — совсем никаких признаков эмоций Саске. Это тяжело имитировать, раз даже я еще не поняла целиком, как оно работает.       — Ты догадливая.       — Сочту за комплимент. Ну, а вообще… Хоть что-то в моей жизни настоящее? — шучу и сама же смеюсь. — Риторический вопрос.       — Хочешь уйти? — резко серьезно и с долей просачивающейся в голосе тоски, спрашивает гений клана. Неужели ему за каким-то нужно мое общество? Сомнительно. Очередной обман?..       — Я вообще встала с кровати сегодня? — подняла я бровь, про себя подмечая, что такие разговоры с Итачи, не серьезные и не давящие на психику, приносят только удовольствие.       — Ты попала в него, когда посмотрела мне в глаза, забирая пакеты. Время здесь течет медленней, — понял мой немой посыл занятости собеседник.       — Пакеты — зло, — разминаю затекшую спину, хотя теперь не уверена в подлинности ощущений. — Ясно, почему вы используете всякие свитки.       Итачи хмыкает, все еще держа глаза закрытыми. Не спешит отпускать меня в реальность, м? Тогда, наверное, стоит этим воспользоваться.       — Можно вопрос? — долгое молчание, а потом еле заметный кивок. — Твое зрение? Очки могут помочь?       — В нашем мире есть очки. Мое же зрение испорчено Маньгэкью. Это не обычная близорукость или дальнозоркость. Это когда в глазах все чернеет, — совершенно спокойно объяснил собеседник. А у меня возникло ощущение, что он смирился с этим.       — Херовенько. У меня вот близорукость. Минус три, — выдаю, мол, крепись, ты не один такой. Пусть он и сказал, что это не то же самое… Порой без очков спотыкаешься на, казалось бы, ровном месте. Тьфу.       — Поддержи моего брата, — спустя секунды понимающего с моей стороны молчания, — если сможешь, если будет возможность. Но этих моих слов ты не слышала.       — У вас только что появился семейный житейский психолог, и, пожалуйста, выруби шаринган. И так зрение сажаешь, ну, — запугивать решил, блин. Я сдуваю выбившиеся из хвостика волосы, шутливо упрямо смотрю на нукенина. — И научи меня сопротивляться вашим воздействиям. А то ты как-то забыл предусмотреть, что ваши шаринганы чуть ли не мысли читают.       — В этом мире нет чакры. Чтобы поймать тебя в иллюзию, мы используем свою, так как у тебя нет, не может быть чакроканалов, — тоном лектора начал акацук.       — А вот это обидно было, — офигела я от такого поворота событий. А ведь так хотелось раскрутить кого-нибудь из них на то же хенге, до жути полезное в жизни. Не выйдет, получается. — Облом.       — Ты можешь вырваться даже, предположительно, из Цукиеми одной лишь силой воли, — доброжелательно разжевал мне Учиха. — Проблема только в твоей невозможности определить гендзюцу. Однако если сможешь, то проблема решена.       — А, — так вот как я вырвалась в самый первый раз. — Могу я попробовать? — заинтриговано поднимаюсь и смотрю на спокойное лицо Итачи.       — Сколько угодно, — разрешает он, спустя несколько секунд, не припоминая еще каких-то волнующих его вопросов. — Просто представь, что пространство вокруг тебя соткано из нитей. Рви их.       Я закрываю глаза и стараюсь мысленно выпутаться, как было в первый раз. И когда открываю глаза… В ослабшей руке болтается пакет. Получилось.       — Эй, ты, — Саске в проеме сверлит мою спину презрительным взглядом. А, ну, да. Он ведь не удосужился спросить мое имя. До сих пор.       — Да? — накручиваю тяжелый пакет на кисть и поворачиваюсь к нему, намереваясь идти на кухню.       — Продуктов нет, — сообщает мне. На Итачи он старается не смотреть, чтобы не вызывать приступы ненависти, которые совсем не к месту здесь и сейчас.       — Есть, — улыбаюсь я, косясь на целлофан. — Пойдем, разберем.       Саске на кухню за мной двигается поступью кошки, неслышно и незаметно. Тенью стоит сзади, не упуская возможности наблюдать.       Я выгребаю на стол большую часть содержимого, быстро хватаю то, что надо в холодильник — убираю, затем точно так же распихиваю другие продукты в шкафы, на подоконник. Наблюдатель терпеливо ждет, а я занимаю место у плиты, которое мне совсем не нравится. Но ничего не поделаешь.       — Я слушаю тебя.       — Я хочу узнать больше об этом мире, — требовательно. Я устало вздыхаю, вспоминая собственные слова и их правдивость. И так я почти полностью повторила все сказанное в свое время старшему. Даже имя свое упомянула — этот гений так и не додумался его спросить. Порой, в ответ, Учиха, как чертов дознаватель, задавал слишком уж каверзные вопросы (после попадания в местный обезьянник-то), пришлось попотеть, чтобы ответить наиболее полно. А еще всучить конституцию РФ, со словами: «Убивать и насильничать здесь нельзя, но вот об иллюзиях никто ничего не слышал. Круши — не хочу любую психику». В конце концов, если запретить ребенку что-то, тот обязательно сделает это. Назло ли, из любопытства? Фактически, я разрешила ему морально пытать множество человек. М-да.       Молчание, под мерный шелест тонкой книжечки, заставило меня немного расслабиться. Но продолжаться всегда так не могло.       — Где твоя семья? Родители? Клан? — скучающим голосом спросил Саске, но в эмоциях было слишком много интереса, чтобы я верила в этот концерт. Я взглянула на него через плечо, не забывая про яичницу передо мной. Саске продолжал «читать», похоже, про себя подмечая, что насчет языка я была права.       — Живут отдельно от меня, — уклончиво ответила я. Говорить о семье не хотелось. Не сейчас. — А твои? — я знала, на что шла, спрашивая. Но было бы как минимум подозрительно, если бы я хотя бы ради продолжения разговора не спросила, да и перевести тему хотелось, чего уж там.       — Ха, — Саске сумасшедше усмехнулся, рукой прикрывая покрасневшие глаза, — а Итачи разве не рассказал? — в груди скрутился жгут ярости, стало тяжело дышать. Со старшим мы вскользь затронули тему моих проколов еще в первый разговор в кафе — случись что, я все валю на него. Но сейчас было бы нелогично отступать, говорить, что да, я все знаю. Если бы Итачи рассказал ничего не знающей мне такую новость, мол, «я весь клан свой вырезал, а так я очень неплохой человек, не чурайся», я бы тут же спряталась за спину даже самому неадекватно настроенному ко мне Саске. Но мне известно даже то, что не известно самому Итачи, что говорить о младшем. И именно это не стоит знать последнему.       — Это как-то связано с тем, что «я не знаю, что он совершил»? — процитировала его я, выключая плиту — все готово. Присела на стул, решив не накладывать пока. Вдруг рука еще дрогнет.       Саске тихо рассмеялся. А меня вжало в спинку стула. Зря-зря-зря я все это. Господи. Резко все прекратилось. Брюнет прекратил подавать признаки жизни, зависнув. Я обвела комнату взглядом, пытаясь понять, гендзюцу ли это. Не похоже. Как вариант, Саске прислушивается к дыханию Итачи? В другой комнате, ага.       — Итачи, — он выпрямился, и челка прекратила скрывать шаринган, — считался гением моего клана… — приостановился. Саске обдумывал, можно ли совершенно постороннему человеку раскрывать одну из сторон своей души.       — Что такое клан? — вклинилась я в молчание. Теоретически я знала, но вот точно не могла представить. — Нечто похожее на семью?       — Это… — рассредоточено, непонимающе и даже удивленно взглянул за меня парень. — Это люди с общим предком, имеющие общую кровь и ее наследие по типу моего шарингана и… да, это одна большая семья. Если клан большой и сильный, как некогда клан Учиха, то он очень влиятельный… — медленно и со скрипом сформулировал он определение (скорее даже описание), которое никогда не было нужно. Он рос среди этого понятия. Оно было интуитивным и неотъемлемым от него. До катастрофы. Не удивительно, что это очень сильно ударило по нему. Пха! Я дура какая-то. Даже для очень больших детей смерть родителей, своевременная, становится шоком. А тут восьмилетка. Черт.       — Когда мне было восемь, Итачи вырезал весь мой клан, чтобы проверить, насколько он силен, — прошептал Саске на пределе слышимости, безынтересно наблюдая, как я бледнею. Бледнела я, мысленно старательно переделывая кровавые сцены из аниме под реальные. Жутко.       — И это… настоящая причина? — так же ответила я. Старательно отыгрывала образ почти ничего не знающей о реалиях шиноби девчонки, у которой в голове сейчас должен был уместиться тот более менее уравновешенный Итачи, с Итачи-психопатом-безумцем. На эти слова мне ничего не было дано в ответ, только косая ухмылка, подразумевающая, как я поняла, — «да».       — И после этого всего, что ты о нем думаешь? — не скрывая злорадства над моим хаосом в мыслях, выдавил он. Злорадствовал-то он злорадствовал. Но вот боль никуда не исчезла.       «Что я думаю после того, как ты мне неожиданно душу свою открыл? Вот уж да, дилемма. А под шаринганом не соврешь», — я закрыла глаза, унимая эмпатию. — Не знаю. Не знаю, что и думать. В голове не укладывается, — сказала я почти-правду.       — Я ненавижу его. И убью, когда вернусь в свой мир. Я отомщу, — Саске все больше входил в раж, похоже, уже не замечая меня перед собой, сжимая кулаки и все дальше погружаясь в грезы о разных пытках Учихи-старшего. И вот так несколько минут он пялился в стену, ожидая успокоения. — Здесь что-то мешает…       — «И слава всем Ками», — мысленно добавила я.       — Ты… извини, что спросила, — вот уж что-что, а раскаяние это было самым искренним. Потупив ошарашенный взгляд в стол, я массировала разболевшиеся виски. Вот это гамма эмоций, вот это я понимаю. Столько я за всю жизнь ненависти не испытывала, даже когда отец уходил от нас с мамой, молча и без выяснений обстоятельств, я больше презирала, чем ненавидела.       Учиха, вздрогнув, еле заметно вздохнул, хотя руки еще тряслись, и взял ранее оказавшийся на столе сборник местных законов (хотя это были только какие-то жалкие основные основы, даже не разжеванные на примерах) и сделал вид, что занят, мимолетно бросив углубившейся в себя мне:       — Твоя яичница остывает.       Я кивнула и, пошатываясь, подошла к плите, разложила по тарелкам завтрак. На часах значилось десять, так что это могло так называться. На сковородке осталась порция для Итачи, с которым я успела перекинуться парой слов, уходя за конституцией для Саске.       Вот так вот утро у меня не задалось. В который раз.       — И сколько тебе лет… сейчас? — отойдя от плиты, которую я почти ненавидела, вопросила я.       — Пятнадцать, — лаконично ответили мне на вопрос. Я прикинула. До Шиппудена еще год. Но вот мне интересно — не идет ли здесь время по-другому, нежели в их мире? А то вдруг вернутся, а Наруто уже с поста Хокаге на пенсию ушел…       Я промолчала. Мой возраст ему уже сказала, а раз он не пытается продолжить беседу, то и не шибко это надо. Задумчиво сверлила тарелку взглядом в перерывах между закидыванием еды в рот.       Можно ли доверять Итачи? Безусловно, нет. Он нукенин и вообще вырезал весь клан, о чем мне Саске и поведал. С ним нельзя оставаться наедине слишком долго, чтобы не оказаться в безвыходном положении, я поняла это поздновато. Единственное от него спасение — Саске. Тут и психологически на него можно надавить братом, и постараться физически за последнего спрятаться. Хотя, будем честны, они оба в состоянии убить меня одним рывком, чай кунаи не совсем для понтов да красоты носят. Итачи будет использовать меня, но как я прекращу быть критически удобной, став даже мешающей в большей степени, скорее всего просто убьет. Не в первый это раз, и не в последний. Поэтому с ним аккуратная тактика взаимопомощи, мягкой правдивости и вежливости. Не пересекаться без причины, идти на контакт только если потребуется — вот вообще лучший вариант.       А вот можно ли доверять Саске?       Я мазнула по предмету раздумий взглядом, стараясь не задерживаться долго, боясь, что заметит.       Тут я в тупике даже большем, чем со старшим. Он довольно сильно искалечен психологически (как и все в их тупом мире), и ход его мыслей чисто теоретически уже тяжело как-то предугадать (да и ни в манге, ни в аниме, поддерживая его ауру крутизны, особо его мысли не палили, что вообще вымораживает). Скорее всего, он будет использовать меня, как и Итачи, но вот не искалечит ли во время эксплуатации? Да и настолько ли он циничен, чтобы, завоевывая мое доверие (а я озабочусь, чтобы он это делал в хоть какой-то мере), не доверяться мне самому, предпочитая просто умело лгать? Вопрос остается открытым.       С Итачи можно довести общение на уровне приятелей, но с постоянной оглядкой на «я знаю, что у тебя есть свои цели и приоритеты, и для меня главное, чтобы они просто не вредили мне». Ну и на особое глубокое доверие рассчитывать не приходится. Это уж я не знаю, что за муха-мутант Учиху укусила, что он мне выложил что-то столь сокровенное. Пф, просто всем понятно, что он вновь может хорошенько напиздеть Саске о нехватке ненависти, и все вернется в прежнее русло. Ну, кроме отношения ко мне. Проверка? О, он убивает этим двух зайцев: заставляет меня верить в существование его лояльности и проверяет меня, хороший ли я двойной агент (а ведь я так не хотела)? Кстати, отвратительный, но пока держусь. М-да. Если все действительно так, то он гений. А если я даже с таким уровнем ненаивности что-то упустила, то надо выбрать звание повыше. Значительно.       — О чем ты думаешь? — вырвал меня голос Саске из сеанса анализа ситуации. Пустая тарелка отставлена подальше, а сам парень вновь уткнулся в книгу. Ему тяжело поддерживать со мной прямой зрительный контакт?       Ничего лучше, чем выложить правду я не придумала:       — Разрабатываю тактику взаимодействия с тобой и Итачи, — с мученическим вздохом поднимаюсь, захватывая тарелки и сгружая их в раковину. Мыть слишком лень, поэтому я переключаюсь на чайник.       В районе затылка чувствуется тяжелый взгляд, и я титаническими усилиями заставляю вести себя так же непринужденно. В какой-то мере.       — И не мечтай, что я раскрою тебе абсолютно все карты, — садясь с чашками и заварочным чайником, весело показываю я язык, но натыкаюсь на стену безразличия вместе с одним из коронных «хм».       Радует то, что он не только заметил уготовленную ему кружку с чаем, но даже принял.