five
15 ноября 2015 г., 16:32
***
Так скоротечно пролетели первые дни лета. Я заметила это только после того, как села за письменный стол, на котором было свалено много важной работы. Было сделано слишком мало: не прочитана половина книг, не начата активная подготовка к экзаменам. Ну, первый пункт можно начинать исполнять прямо сейчас: время есть, с Учихами пересекаться не хочется. Прекрасный предлог запереться и попросить, чтобы тебя не беспокоили. За окном светило июньское солнышко, которое вот-вот должно сесть, но я безжалостно прикрыла его шведской шторкой. Из-за этого комната погрузилась в яркий и теплый оранжевый цвет, который пах цитрусовым освежителем воздуха и моими духами. Я замерла, вздохнула. Сфотографировать и сохранить. Как одно из самых приятных ощущений и ассоциаций за это лето. Все шло по плану, но когда мои глаза начали закрываться, а мозги прекратили перерабатывать текст в что-то понятное, я без задней мысли прошла во тьму соседней комнаты. Окна были плотно зашторены, тени не плясали, и стояла полная тишина, за которую я, пожалуй, любила двух братьев. Быстро открыв у себя (и пусть эта комната теперь отдана старшему, все равно буду называть своей) в маленькой комнате окно, оставила дверь — проветриваться, и рухнула на привычное место рядом с младшим Учихой. А все просто было только потому, что последнего не наблюдалось на другой половине, а умирать во сне было, пожалуй, не самым худшим из всего того, что я могла представить. Веселые мысли на ночь. Заснуть оказалось просто и очень легко — в теле осталась легкость, которая заложила все ощущения реальности. Если квартиранты и шастали вокруг, то слышно их все равно не было бы, — шиноби. Но вот моя мама согнулась рядом с гробом, в котором лежит дедушка, ее отец. Люди вокруг сливаются в серую массу, даже не ясно, плачут ли они. Но моя дорогая, драгоценная мама, всегда сильная и целеустремленная, добрая и любящая, выглядит сломленной. Все расходятся, потихоньку, урывками. Удаляются, лишенные сил лицемерить или же все-таки просто болеть душой за умершего. Теперь она осталась одна, лишенная поддержки ушедших родственников. Они уходили не только сейчас, всегда. Она осталась и оставалась одна. Сейчас… прямо как я. — Ты, — холодный голос Саске вырывает из липких и удушающих видений. Я почти испытываю импульс благодарности, ведь увиденное мной кажется худшим кошмаром. «И ведь даже свое имя перековеркала к чертям — все равно не употребляет», — подумала я с вселенской грустью, вздыхая и промаргиваясь. Вроде даже слезы были. — Что? — Куда ушел Итачи? — игнорируя мою временную недееспособность, сверлил меня в темноте взглядом брюнет. В коридоре был включен свет. Лучи проходили через приоткрытую дверь, оседали на ковре и привлекали мое внимание своей неправильностью. Я вдыхала прохладный воздух и хмурилась. — Куда ушел Итачи?.. — не доходит до меня, я зеваю, прикрывая рот ладонью, смотрю, сощурившись и пытаясь разглядеть в темноте очертания предметов, на Саске, который стоит, выпрямившись во весь рост, и нависает над кроватью строгим изваянием. Страшное зрелище. — Я это и спрашиваю, — раздраженно прошипел Учиха. А я, кажется, проснулась: — Как, ушел??? Как давно??? — вскочила я с кровати так резко, что Учиха напрягся заметно моему глазу. Сначала я рванула к выходу, но логика работала поразительно быстро, и я, сделав оборот вокруг собственной оси, прилипла к окну, резким движением чуть не срывая шторы и тюль. Происходящее казалось отдаленным из-за адреналина. Цензурщины же не осталось, когда я увидела силуэт нукенина, который в это же мгновение скрылся за крышами. Ну что за… Чмырь. — М-м-м, — тихо мычу, сдерживая рвущийся отборный мат, потому что забываться нельзя ни в коем случае. Безнадежно понурила я плечи, додумывая вслух конец мысли и оседая на пол. Захотелось ржать от тупизма и серьезности ситуации одновременно. Критическое мышление почти отрубило, но я смогла собрать крохи: — А ты там это, ха-ха, ну, догонять его, случайно, не собираешься? — и заулыбаться, натянуто и ненатурально, давя истерический смех. В ответ молчали. Я не знаю, было ли ему просто нечего сказать, или он очень злился на… факт только в том, что он злился. Но скорее на ситуацию в целом. А Итачи и я были приложением. Я начинала волноваться: Итачи улетел на крыльях чакры в ебеня, Саске злился и мешал мне подавлять панику, которая не помогала думать, а лишь усугубляла мое положение. Так я и заходила по комнате, рассчитывая шагами мягкий ковер, переставляя ноги в такт рисунку. — Сегодня же иду и куплю вам обоим мобильники, — аргх! Я ему даже позвонить не могу! Куда и зачем, насколько? Он ебанулся скакать по крышам? Просто пиздец. — Что делать-то? Он что-то сказал? — Тц. Ты бесполезна, — он развернулся и направился куда-то на кухню. Бесцеремонно и небрежно кинул мне эти слова в лицо, словно я какая-то шавка. Я сначала впала в шок на такую предъяву, а затем сжала челюсти, чтобы ничего ему не ответить или не съязвить вслед. Ни то, что он не лучше, ни то, что я его чертовски ненавижу. И боюсь. И ведь с улицы… веет дождем. Уснуть не получилось (не хотелось). Раз день начинается со сплошных фейлов (кошмар, Итачи оставил на меня столько дерьма, у Саске плохое настроение…), нужно держать себя подальше от всего колющего и режущего, горячего… под все это в какой-то мере подходит Саске. Ну… горячий, в смысле огнедышащего дыхания, но, соглашусь, прозвучало двусмысленно. Почувствуй себя педофилом. Часы тикают, и я, усталая, поднимаюсь, активируя экран телефона, чтобы узреть, что на часах пять утра. Круто. Концентрируюсь на младшем Учихе, который уже остыл, и решаю, что выйти на кухню будет уже как минимум не смертельно. Замираю, так и не поднявшись на кровати до конца, и обдумываю, уместно ли такое наречие в отношении нукенинов хоть как-то. Боже. Но про мобильники я действительно совершенно серьезно. Встаю, потягиваюсь, даже не делая элементарной зарядки, хочу уже пойти в пункт назначения, как взгляд цепляется за предметы на письменном столе. Никогда не держала беспорядка, как и квартиранты, впрочем, и потому бордовая книжечка не вписывалась в строгую систему стола, где не было даже пыли, что о хаосе или мусоре говорить. Осторожно пощупав, а затем и взяв в руки вещицу, я поняла, что это паспорт. Фантастика. Открыла — не мой. Саске вообще выглядел красавчиком. Лицо с официальной фотографии было точь в точь, как в реальности, а выражение таким же холодным, потому фотография не получилась «как всегда плохо». Я расплылась в непонятной ухмылке, рассматривая парня до мельчайших подробностей — раньше инстинкт самосохранения не позволял. Красавец, ничего не скажешь: смазливый, глаза манящие. Преступник вот только. Типично грустно. Паспорта Итачи не наблюдалось, хотя я специально прошлась в присвоенную ему комнату — ничего. Из этого можно сделать вывод, что ускакал он с ним (вариант, что документ еще не сделали, я отмела за интуитивной нелогичностью). Вспоминая позавчерашний разговор, напрягая шестеренки, как только можно, я со вздохом смирилась: Итачи пошел пахать на наше благо, а я его даже не вразумила не влезать в криминал. В самом деле, куда его возьмут, кроме как на что-то незаконное, если в это время даже дворнику и грузчику нужна вышка? И, направляясь на кухню, чтобы сообщить часть выводов Саске, я успела пару раз передумать: чисто физически было тяжело идти, страшась наделать много шума и раздражать человека, который последний очевидно ненавидит. Заглянула в ванную в виде передышки, криво улыбнулась отражению. На кухню я вошла умытая и накрученная. Но в конце концов я просто передумала что-либо говорить ему. Просто проживу этот день, как обычно. Саске пил кофе, пил его много, но я не стала акцентировать на этом внимания, только задумчивый взгляд оставила на которой кружке. Неспешно сделала себе какао и вместе с корявым бутербродом продолжала игнорировать все вокруг, смотря на уже светлеющий горизонт. Вид был чудесным, ничего не скажешь. Ветки деревьев безнадежно спилены еще прошлой осенью, и небо открывалось во всем великолепии. Окно было закрыто — не настолько еще жарко, но я слышала шум листьев на оставшихся ветках и ранней улицы, где еще не кричали дети или пьяницы. Ляпота. Учиха тихо сверлил меня взглядом в голову. Наверное, все это время я была закрыта. Как бы эмоциональна ни была, я закрылась от Саске, который был последним, с кем я бы добровольно заговорила. Даже с Итачи на контакт идти было проще. И в итоге, кроме ставшей уже стандартными усталости и страха, он ничего не видел во мне. А я видела все. Чувствовала. Шутка ли, но совокупность всего этого могла дать мне как преимущество, так и принести очередную импульсивную неприятность. Он заговорил первым. Несмотря на меня, просто попивая злополучный кофе: — Тренировка через час. — Я хотела бы отказаться, — тихо произнесла я, вкладывая в голос привычную вежливую уверенность, как в разговоре с школьными учителями. — В моем случае этим путем нельзя добиться даже приятельских отношений, — аргументация, которую я запиваю какао, пытаясь скрыть дрожь в руках. Итачи, как подставил, зараза. Черные глаза смотрели на меня слишком долго, брови чуть-чуть нахмурены, а в эмоциях непонимание и раздражение. Он мог бы читать меня, как открытую книгу, но был слишком неопытен в человеческих чувствах, ранее предпочитая им бои. А я была бы идеальной ученицей, будь его цель действительно научить меня. — Почему? — уперто сверлил глазами, благо не шаринганом. Я прищурилась, увеличивая четкость окружающего, что было воспринято им в качестве враждебности с моей стороны, оттого он отвернулся, недовольно. — Отношения учитель-ученик не рассчитаны на это, — пожала я плечами, как ни в чем не бывало. Мое зрение было главным фактором моей удачи в распознавании гендзюцу. Во всех иллюзиях качество картинки повышалось и графон был лучше, чем в жизни. Из-за этого я прекратила носить линзы и порой очки, но ценой этому была необходимость щуриться и напрягать всех кривой, перекошенной рожей. На общественное мнение мне было чуть более, чем все равно. Только не слишком удобно жить, но это мелочи. Саске искусно изобразил равнодушие: — Почему. — Все хуже и хуже. Ты даже на вопросительную интонацию поскупился, — неподдельно ужаснулась я, сжимая кружку и кисло в нее понурившись. Гадать на кофейной гуще не нужно, чтобы понять, что через несколько секунд молчания брюнет все еще ждет полноценный ответ. Раздражение на мою язвительную правду было довольно сильно, но некий интерес превалировал. Даже удивительно. — Эти отношения для меня подразумевают холод, субординацию, на худой конец покровительство. Если друзья оказываются в таких отношениях, они больше не равны. Один из них получает власть на другим. Поэтому я против, — спокойно я наблюдала, как его лицо остается точно таким же. Но в эмоциях разочарование. Ведь именно этого, контроля, он хотел добиться. — Надо же… — мои глаза расширились, — недооценила я тебя, — прокомментировала я, поджимая губы и устремляя опустевший взгляд на настенные часы. Вот кто-кто, а я была действительно разочарована этим и в воображаемые заметки приписала: не доверять. Ведь… слишком много усилий было приложено, чтобы мной было как можно тяжелее манипулировать. — Тц, — хотя бы междометия он выдавал исправно. — Итачи сказал мне выполнить работу по дому, — менял он эту тему почти сквозь зубы. Я же с садо-мазохистским удовольствием грела себя пониманием, что есть еще кому воспитывать ушлепка. Глядишь, так и не поздно будет. — Кухня в твоем распоряжении. Ванна тоже. Просто следи за чистотой, готовь и стирай себе сам, — а если кратко: «не будь потребляющей свиньей». — Ты есть не будешь? — с странным сомнением посмотрел собеседник на меня, лишь после почувствовав удушающее ощущение глупости: вдруг я забыла, а он напомнил? — Не хочу умереть раньше положенного, — сухо ответила ему, этим, пожалуй, давая очень много информации для анализа. Она не доверяла ему. После всего, что он ей рассказал о себе, но после всего, что он совершил. Прищурившись и испытывая диссонанс, Саске признал, что его план провалился, а он все еще поступал как недальновидный мудак. Захлестнуть гражданскую девушку своим силовым превосходством шиноби, чтобы она почувствовала хотя бы восхищение, или применить свое приобретенное с маской холода обаяние у него не получилось уже по умолчанию, когда та отказалась. Эфемерные вероятности манипуляций в имеющих возможность сложиться отношениях он рассматривал лишь краем сознания, сейчас понимая, что… «Это я тебя недооценил. С этим надо что-то делать. Срочно», — и оглядеть внимательным взглядом девушку, которая расстроенно была погружена в свои мысли. — Что такое «мобильники»? — Саске выудил из памяти странное слово, пожалуй, впервые за несколько лет так настойчиво пытаясь поддержать разговор. Сейчас важно было перевести ее отношение к нему хотя бы на нейтральный уровень, потому как шкала, к сожалению, могла быть отрицательной. — Рация на дальнее расстояние, — холодно припечатала, недолго парясь с ответом, припомнив один из фанфиков с попаданцем или что-то такое. Несмотря на сюрреалистичность происходящего и разговорчивость Учихи на фоне, пускай все такого же холодного, я молча встала и, ополоснув кружку, ушла, так и игнорируя все вокруг. И у него куча времени подумать, что все это значит с моей стороны: месть или я просто крайне разочарована и отказываюсь сотрудничать. Даже хочется потомить, из вредности. Наверное, первое.
