Домовята

Химера видит с самого начала - он заклеймен. Тощий мальчишка, путающийся в мыслях и рукавах своего свитера - он был помечен, стал чьей-то собственностью, чужой игрушкой, чужой марионеткой. Химера видела тонкие порезы - сквозь свитер и джинсы, видела кровоточащие внутренности - сквозь кожу и кости; видела призрака сквозь него самого. Он был чуть ниже, чем Македонский (что за кличка такая?), но куда сильнее - жилистые руки, крепкие плечи (наверное, он был красавцем...), но главное - оскал, кривой, ненастоящий, опасный, опасный оскал. Химера не говорила о нем, она просто сидела рядом - и наблюдала. Почти. - Пожалуйста, отпусти его... Он мне нужен, слышишь! Он мне нужен! Волк тихо качает головой. Сноп чердачной пыли кружится вокруг него, словно по волшебству. - Зачем тебе это? - по некрасивому лицу текут слезы, Химера плачет, исступленно спрашивая о том, что и так ясно. Волк смеется - придавливает ее лапой к полу и смеется. Химера извивается и молит: - Прошу... Ну зачем? Зачем? Пожалуйста... Волк фыркает от ее глупости - и наклоняется к самому уху, хотя его голос - голос мертвого, летит и звенит со всех сторон. - Он мой и я не отдам его такой обычной. Такой... Обычной... Как ты! Ты не нуж-жна ему, ты ему совсе-е-ем не нужна! Да ты...! Ты ничего, ничего-о-о не знаешь, глупая. Он мой навсегда. Навсегда.  Химера никогда не скажет об этом вслух - она об этом даже думать не смеет. Но она не может не помнить - так отчетливо помнить все то, что говорила ему. Она предлагала ему себя - и он брал ее, заливаясь могильным хохотом. Но Македонского так и не отпустил. Химера не знала - никогда не знала, просто не могла знать о том, что этот призрак (сукин сын!) нуждается в Македонском даже меньше, чем сам Македонский в нем. Химера была ненужна - ни тому, ни другому. И любовь ее - да что там любовь - ненависть! - не смогла оправдать их связь. Они и ушли вместе. Искусанные. Привязанные. Эгоисты!