Слишком странный для тебя

У меня других желаний нет Мне бы только вечно быть с тобою

Прошли месяцы, в течение которых улицы высвободились из снежного покрывала и скинули с карнизов ледяные шапки, но по внутренним часам казалось, что прошли сплетённые в гирлянды однообразные годы. С тех пор, как Пайпер в холодном вьюжном январе побывал в офицерском борделе, он больше туда не заглядывал. Не тянуло. Не звало. Теперь стоял март. Захвативший в ту ночь воображение русский лётчик, выглядевший столь выгодно и возмутительно на лётчике немецком, занимал воображение лишь сутки. Потом насущные дела вытеснили и простое имя, и клейкую зеленцу сибирских глаз, и что-то дьявольское, и кровь под полосой ошейника, и всё. Пайпер без потерь вернулся к своей работе и городу, который любил всё нежнее и который в глубине души уже называл родным и тем, кому обещается, что тот никогда не будет оставлен. Теперь март расцветил Петербург необычайно солнечной погодой, отчего купола и хребты зданий засветились яркой и тёплой бронзой и заполыхали на закатах, как строй церковных свечей, засияли белизной и хромом. Город был всё ещё холоден, бесконечные ветры с залива продували его насквозь и, что очень нравилось Пайперу, своими бурными неостановимыми на перекрёстках пробегами выметали с улиц всю грязь и пыль. Становилось чисто. Чисты были сверкающие в солнцах проспекты. И небо тоже чистое. Чистые реки, быстро, раньше обычного, вырвавшиеся из ледяного плена, бросились вскидывать барашки волн. Поговаривали, правда, что стоит бояться наводнений. Кристальные, дрожащие со звоном на ветру мартовские дни настраивали Пайпера на дружелюбное и практически счастливое поведение. Он даже одёргивал себя порой, держа в голове, что не положено оберфюреру сс быть столь приветливым и лояльным ко всем встречным, это может привести к подозрениям. Но всё же ему так и хотелось быть добрым и великодушным, сейчас, весной, особенно. Поэтому он, когда ему потребовалось переговорить об одном рабочем деле со своим коллегой, услышал, что тот весьма далёк от рабочего места, нисколько не рассердился. Выяснилось, что у коллеги фальшивый день рождения (уже который за едва начавшуюся весну) и тот отдыхает, катаясь от Кронштадта до Петербурга, и празднует на ходу, а в данный момент его можно найти в известном месте. Пайпер понимал, что обсуждать дело сейчас не время, но решил всё равно поехать. Хотя бы напомнить о том, что дело депортации нескольких тысяч человек в лагерь смерти является делом всё-таки важным. Холодную и язвительную новость можно было послать с адъютантом или с кем-нибудь из сс, кто отрезвил бы гуляку своим видом. Но у Пайпера было отвратительно мало дел и до скорби хорошее настроение, такое, что не хотелось огорчать даже зарвавшегося коллегу. Он поехал сам. Сам, заодно решив, что неплохо бы прокатиться по улицам, с которых медленно сползает солнце, и заглянуть в приятное заведение, может, немного выпить, может, узнать что-то важное или интересное, а в лучшем случае обработать коллегу так, чтобы он, не заботясь и благодарствуя, переложил всю ответственность, всю работу и контроль на Пайпера, а Пайпер уж, не стесняя себя излишней осторожностью, смог бы обстряпать дело так, чтобы список депортированных сократился, а то и вовсе растаял, превратившись в список новых поселенцев для отстраивающихся на севере городов. Дело прошло как нельзя удачно. Оберфюрера Пайпера встретили как всегда расширенными от ужаса и восхищения глазами, а он, прошипев на своём змеином языке приветствие и славу Гитлеру, был принят как лучший друг. Своё дело он быстро решил, вернее, переложил на себя чужое, и согласился остаться ненадолго. Как выяснилось, очень кстати, потому что его тяга творить добро и пресекать несправедливость, нашла себе воплощение, хоть и сомнительное. Один эсэсовец небольшого ранга, помощник коллеги Пайпера, напившись, стал буянить. Все только смеялись над его выходками, а он, войдя в раж, то лез на сцену, то кидался бутылками в разбегающихся девушек. Пайпер уже начинал ёрзать от желания прекратить безобразие, как это сделали вместо него. Другой эсэсовец, насколько Пайпер знал о нём, молодой следователь гестапо, столкнул шутника со сцены и завладел настроенным на нужный лад вниманием публики. Была предложена весёлая игра для присутствующих и для проигравших какое-то особое пойло, которое гестаповец потребовал принести. Не ожидая ничего плохого, Пайпер присоединился. Как потом выяснилось, вино было по особому рецепту, замешанному на мескалине и на безвредном, недавно открытом веществе диметилтриптамине, от которого все от Волги до Дона пребывали в восторге. Совсем скоро всё пространство заволоклось смягчающим туманом. Звуки стали глуше и контуры размытее, почти приличное торжество медленно перелилось в оргию, где никто никого не боялся и не стеснялся. Пайпер тоже чувствовал себя хорошо и расковано, но всё-таки находил в себе упорство отпихивать тех, кому попадался на глаза и кто пытался расплывающимися и непослушными руками обнять его. Ему было весело. Весело и хорошо. Его потянуло уйти из общего зала и он отправился бродить по внутренним помещениям в поисках кого-то. Кого-нибудь. Стены танцевали и пол выбивался из-под ног. Ковролин был мягким как мох. Пайперу попалось какое-то существо, которое он не смог определить и у которого он, водя парабеллумом по его чешуйчатому переливчатому телу, стал чего-то требовать. Упавшее на пол существо крякало, хлопало хвостом и просило русалочьим голосом не стрелять, хоть Пайпер и не собирался, только расчерчивал дырками от пуль, не слыша грома, качающийся потолок. Чьи-то чужие шёлковые лапы утянули Пайпера в черноту, но ненадолго, он вынырнул из неё, задыхаясь. Как раз для того, чтобы схватить желаемое, что как раз протягивали ему, и отправить в свой пересохший рот. На смену ласковой расслабленности и жажды космических знаний пришла ярость. Теперь вокруг с силой, как паруса над танками, хлопали крылья, огромные, тёмные, с околышем из огня. Они разжигали настоящий пожар внеземного происхождения и Пайпер не мог с ним справиться. Не мог удержать внутри, а потому метался, лишь краем сознания замечая, как бьёт зеркала и ломает чьи-то тонкие пальцы… Просветление наступило после очередной дозы чего-то неопределимого. Пайпер вдруг нашёл себя совершенно одиноким во вселенной, стоящим посреди долгого, теряющегося в тени коридора. Руки и ноги слушались его как никогда чётко. Зрение обострилось и в зовущей его тёмной драпировке он увидел дверь. А за ней, он точно знал — ответы на все вопросы. Там попеременно виделся ему самоубийца-брат, и брат другой, в шикарной форме Люфтваффе, там был и отец, строго глянувший на него, махнувший ладонью с длинными стройными пальцами перед его лицом и по-африкански исчезнувший. А потом там появился кто-то высокий, строгий и королевский. Кто-то с глазами обугленного цвета, кто-то со сжатыми в нитку холодными губами, каштановыми волосами, выправкой герцога, но едва сутулый, самый дорогой, небесный и голубой. Слишком скверный, чтобы быть правдой. Слишком чистый для этой, несмотря на все ветра, удручающе пыльной земли. Нескоро Пайпер осознал, что это не плод его путешествующего воображения, а и впрямь человек. Человек знакомый, но вспомнить его имя и принадлежность не удалось, да Пайпер и не в состоянии был думать рационально. Он только бессильно проводил степенно удалившуюся от одной из дверей фигуру взглядом и закусил губы. А потом, не отдавая себе отчёта, пошатываясь и ведя кончиками пальцев по бордовым стенам (чувствуя, как сладкий бархат забивается под ногти), дошёл до двери, из которой вышло и исчезло его видение. Пускаться в погоню было бессмысленно, но узнать, что за дверью, хотелось, и Пайпер вошёл. В комнате было полутемно. Закат за окном уже догорел, оставив прослойку углей между колон Исаакиевского собора, но на стене светила слабая лампа. Комната была проста. Комната была для кровати. На ней лежал, свернувшись клубком, человек. Он прерывисто дышал, едва вздрагивал и закрывал руками лицо. Пайпер подошёл к нему и с сожалением оглядел бесчисленные синяки и ссадины, покрывающие красивое, как у здорового и честного с природой животного, но излишне худое тело. Человек на кровати заметил Пайпера и тревожно замер на несколько секунд. Затем отполз к краю кровати и тихо, по-немецки, сорванным голосом произнёс, что очень устал. Уже расстёгивая пуговицы своего кителя, Пайпер спросил, как зовут, и ничуть не удивился, когда услышал отозвавшееся в сердце эхом русское «Саша». То самое, известное и неизвестное, подверженное рациональному мышлению и в то же время нет. Пайпер готов был поклясться, что абсолютно не контролирует свои действия и делает то, на что толкает его смесь всех субстанций, которые он принял. Но в то же время все чувства его были обострены до предела. В том числе и память, но какая-то обманчивая. Ему легко открывалось, что этот тот самый человек, которого он видел с Хартманном в январе. Это тот самый человек, которого оставил несколькими минутами ранее Виттгенштейн. Но кто такой Хартманн и, уж тем более, кто такой Виттгенштейн, было совершенно неважно. Пайпер и не помнил этого. Помнил только как любил в первый и в последний раз. Тогда, когда говорил едва-едва, но уже умел видеть и идти на нетвёрдых ногах за старшим братом, а тот, добежав до порога, летяще оборачивался, перед тем как скрыться. Йохен помнил его лицо, навсегда помнил. Потом брат убегал. Йохен переступить порога не мог. Оставался ждать. Оставался в грязи и в холоде. И к чему все эти разбуженные наркотиками первые картины? Лишь к тому, что Саша, Саша. С изрезанной шеей, покрасневшими глазами и полным бессилием. Пайпер уложил его на спину и завис над ним, рассматривая его лицо. Безрезультатно пытаясь разгадать его прекрасную тайну, потому как казалось, что эта тайна неразрывно связана с той загадкой, что у самого Йохена заперта внутри с начала времён и не даёт ему покоя. — Ich habe so lange darauf gewartet, mein geliebter Egmont, — Саша произнёс едва слышно. Движением горла, которое явно принесло ему боль, он сглотнул и опустил ресницы. Его руки, казалось, совсем бессильные, но мягкие, как кошачьи лапы без костей и когтей, легли Йохену на бёдра и погладил снизу вверх. — Ich glaube, du weisst, wovon du redest, — переборов боль в шее, Пайпер наклонился и коротко поцеловал его. Поцеловал так, будто собрал те сотни людей, что побывали на этих опухших сухих губах до этого. Как по команде, Саша рванулся вверх, обвил его шею руками и прижался к нему, целуя сам, сильно и горячо, будто ему дано мало времени на это. Пайпер заставил его лечь обратно и сам опустился следом, прикасаясь к его бархатной коже своей, ощущая под собой его крепкие, но легко гнущиеся рёбра и отчаянно сильно колотящееся сердце вместе с резко сокращающимися, как при повсеместных рыданиях, мышцами. Пайпер вошёл в него в тихим стоном, снова сцепившим его горло напоминанием о преломляющей боли. Из-за этого короткого отвлечения внимания он не заметил, как плавно и покорно подаются ему навстречу, как благодарно раскрываются и с первого же движения пытаются подстроиться под него. Короткая мысль о том, что этот Саша, должно быть, не хуже любой другой шлюхи, тут вытеснилась мыслью, что Саша лучше любой другой. Это произошло тогда, когда он едва сжался и с дрожью выгнулся, чтобы сразу после этого вновь расслабиться и сорвано вдохнуть. Получалось у него это страшно естественно, хоть Пайпер уверен был, что это обман, пусть и искусный, и этого человека и до этого, и сегодня, уже столько имели, что вряд ли он способен чувствовать хоть что-то. Но ещё через мгновение он усомнился в этой неискренности, потому что Саша, вновь чутко уловив и даже предугадав его движение, послушно подался навстречу, мягко, как волна, и при соприкосновении их подбородков такой нежный и в то же время рожденный тянущим мучением звук издал, что осталось только вновь сыграть по его правилам, позволив ему быть совершенной подстилкой. Позволив ему уронить руки, словно бы поверив, что делает это он от того, что ему нравится. А стоит выжидательно замереть, как его руки, мгновенно усвоив урок, легко поднимутся и, как крылья, скользнут от шеи к спине, едва царапнут, и там, на пояснице Пайпер выдаст себя содроганием и резким вздохом, и этот коварный Саша поймёт, извлечёт максимум информации и станет двигаться ещё более верно. Как какой-то цветок искусительного дьявола, именно так, как Пайпер хотел бы. Как мог лишь хотеть в собственных представлениях. Сейчас это воплощалось. И Саша легко давал ему всё для него недоступное. Будто уже побывал в его голове. Будто они провели сотню часов вместе и успели методом проб и ошибок всё изучить, да только это первый раз. Идеальный для первого раза. А второй раз будет идеальным для второго. И так далее, как с тысячью и одной ночью. И отсюда уже не выбраться, как не вырваться из этих объятий, обнимающих именно так, как хотелось бы… На мгновение Пайпер отстранился, чтобы заглянуть в глаза этого шарлатана. Но ни черта там не увидел, кроме совершенно уместной мутной пелены на шероховатой беспечной серости и немой и скромной мольбы «защити меня и поверь мне». И ещё секундой ранее Пайпер мог бы убедить себя, что всё это лишь способ влияния и подчинения. Что бывший русский лётчик просто поднаторел в искусстве разглядывания в людях того, что им нужно, и воплощения этого в необходимой мере. Это ведь довольно просто. Кто-то хочет быть жестоким и Саша принимает роль жертвы. Кто-то хочет причинять боль и Саша принимает её так, что хочется сделать ещё больнее. Кто-то хочет быть использованным и Саша смелеет. Кто-то хочет видеть ускользающую из глаз жизнь (как когда-то раньше), и Сашина шея сама ложится под руки, что жестоко сожмутся над ней и остановятся тогда, когда Саша сочтёт, что достаточно… Но всё это было до того, как Йохен погрузился в полные любви и горести, жалобные и таинственные глаза. Осознание происходящего пошло дальше: просто ему хочется обманщика, вот Саша и даёт ему обманщика, а что на самом деле… Этого не узнать. Потому что, как в зеркале, всегда увидишь то, что хочешь видеть. Или нет. Пайпер резко отстранился от него и перекинул Сашу на живот. Тот едва успел занять нужное положение, но всё же успел. И снова за какие-то несколько секунд, всё поймал и уловил. И легко подался назад, приподнимаясь на руках, словно прося быть обнятым. Пайпер обнял. Снова очаровался нежностью мраморной кожи, так верно контактирующей с его собственной. Снова дал себя обмануть и взять под контроль. И ещё через минуту понял, что это, наверное, сродни полёту. Сродни схватке с небом, каждый раз разным, под которое нужно подстроиться, верно рассчитав силу ветра и угол падения. Саша без единого движения тихо замер под ним, как Пайпер хотел бы, чтоб замирали. Чувство обмана всё ещё не покидало его, хоть секундой ранее его покинули вообще все чувства, оставив его пустым, как открытые настежь ворота. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он только спешно подумал о том, что если Саша может всё, то Саша сможет и любить его так, как ему всегда было нужно.