appleseed

Намджун открывает глаза в белый потолок и оббитые мягким стены. Он открывает глаза с гудящей как после убойной пьянки головой и крепко привязанными к железной кровати руками. Намджун открывает глаза и не помнит, что было вчера, но точно знает, что всё это какая-то нелепая ошибка. Медсестра приходит через пятнадцать минут после того, как Намджун срывает криком голос. Она спрашивает, как он себя чувствует, и улыбается на слова об ошибке, а потом говорит, что пора завтракать. Намджуну не нравится её улыбка и голос добренькой воспитательницы, но он слишком сильно хочет встать с чужой продавленной кровати, поэтому не спорит. В большой комнате, выкрашенной в нежный персиковый цвет, Намджуну выдают тарелку каши и пластиковую ложку, мягко гнущуюся в руках. Напротив него за столом с пулемётной скоростью трещит вертлявый парень с нездорово блестящими глазами — Хосок, одновременно спрашивая, напевая, рассказывая три разные истории и подмигивая проходящим мимо медсёстрам. Сидящий справа тощий до прозрачности паренёк безостановочно хихикает, размазывая кашу по тарелке и даже подсовывая пару ложек Намджуну. "У Чиминни всегда хорошее настроение!" — радостно говорит Хосок и продолжает улыбаться даже когда хихиканье становится надрывно-истерическим. "А малыш Чонгукки слишком серьёзный," — Хосок лохматит хмурому парню слева волосы. — "Это потому, что он у нас реинкарнация Наполеона. Или нет, нет, кто ты у нас там, Чонгукки?" "Я вырву твой поганый язык и запихну его тебе в глотку", — парень говорит равнодушно, но ложка в его руках издаёт жалобный треск. Хосок смеётся, запрокинув голову и схватившись за живот, словно услышал самую смешную шутку в жизни. А потом резко замолкает и смотрит Намджуну прямо в глаза. "Но ты ведь и без меня это знаешь, правда, Джи-Джи?" Намджун с трудом проглатывает комом вставшую в горле кашу и думает, что Хосок здесь самый ненормальный. Хотя начинает в этом сомневаться, когда сидящий напротив врач просит его назвать своё имя и недовольно хмурится, услышав ответ. Намджун открывает рот, чтобы сказать, что всё это ужасная ошибка, и он не должен быть здесь. Но врач его опережает. "Ким Намджун покинул страну четыре года назад и сейчас проживает в Лос-Анджелесе с женой и новорождённой дочерью". Здесь все сумасшедшие. Намджун, кажется, говорит это вслух, потому что врач качает головой и достаёт что-то из верхнего ящика стола. Зеркало. Маленькое карманное зеркало. Намджун говорит "вы чокнутый", кричит "выпустите меня отсюда" и почему-то очень боится лежащего перед ним зеркала. "Вам пора принять правду, Сокджин-ши". Намджун вздрагивает всем телом и замирает на долгие пять секунд, когда врач переворачивает зеркало и на него оттуда смотрит чужое лицо. Намджун кричит во всю мощь лёгких, переворачивая стол, и со всей силы швыряя врущее зеркало в стену. Звон разбившегося стекла отдаётся в ушах бесконечным дежавю, равно как и заломленные за спину руки, и жалящий укус укола. Намджун открывает глаза в белый потолок и мягкие стены. Он морщится на тяжёлую, как с большой гулянки, голову, дёргает привязанными к металлической раме руками, и думает, что произошла какая-то ошибка. Но он, конечно, скоро во всём разберётся.