appleseed

У Хосока уже темнеет перед глазами, перед самым носом расцветают подрагивающие бензиновые пятна, а на периферии зрения скачут беспокойные мушки. Но Хосок не останавливается, просто не может остановиться, поэтому он закрывает глаза и продолжает двигаться. Под веками у Хосока тоже неспокойно, там нет раздражающих мушек и кислотных пятен, но есть бит и холодный безвоздушный космос. И Хосок танцует, танцует, танцует в этом гулком космосе, а вокруг плеяды древних и новорождённых звёзд, и все подмигивают ему, и мерцают в такт звучащему ритму. С противоположного конца зала на Хосока смотрит привалившийся к стене Чимин. Он вообще-то уже давно пришёл, но Хосок не заметил, никогда не замечает. Чимин, собственно, и не обижается, знает, что танцы для Хосока — всё. Он может забыть и ни разу не пожрать за целый день или проходить ползимы в кедах, потому что лень искать ботинки, но для музыки и танцев у Хосока никогда не будет "забыл" или "лень". Всё равно, что забыть дышать. Хосок — это танцы, танцы — это Хосок, а Чимин уже привык. Хосок на мгновение открывает глаза, и Чимин видит, что они совсем расфокусированные и какие-то обдолбанные, словно тот чем-то закинулся и теперь даже не попадает в звучащий из колонок бит. Но даже так он чётко двигается под какую-то музыку, которую слышит только он сам. Чимин усмехается, устало ерошит волосы и орёт молча на весь зал, что Чон Хосок — чёртов наркоша, сидящий на танцах крепче героина. И в задницу ваши секс, драгс, оставьте только рок-н-ролл, мы будем улетать с него. В мире Хосока одна за другой гаснут звёзды, словно перегоревшие лампочки. Хлоп, хлоп, хлоп. Слева погасло целое созвездие какого-нибудь Козерога. Хлоп, хлоп, хлоп. А это отключился над головой Орион. Звёзды гаснут и, может быть, умирают, но Хосоку всё равно, он даже не замечает и продолжает двигаться. Пока есть музыка его не волнует где танцевать — в зале, космосе или посреди тёмного ничего. Его тело становится очень лёгким, а музыка — мягко-мурлыкающей, Хосок улыбается, поворачивается последний раз и летит навстречу раскрывшей объятья темноте. Чимин смотрит, как движения Хосока становятся уродливо-рваными, словно мышцы отключаются на полпути к действию, и на очередном повороте он ожидаемо летит на пол, чуть не пропахав по нему носом. Чимин потягивается, неспешно встаёт, выключает давно ненужную музыку и идёт к отрубившемуся Хосоку. У того на лице такое блаженное выражение, что Чимину хочется пошло пошутить и предложить закурить или хотя бы пнуть в довольную бочину. Но на деле он просто опускается рядом и ждёт, когда этот двинутый торчок очнётся. У Хосока во сне дёргаются руки и ноги, как у собаки, гоняющей по лесу зайца в своих собачьих мечтах. А может это значит, что Хосок скоро сдохнет от передоза своими танцами. Чимин задумчиво молчит, а потом несколько раз нараспев называет Хосока псиной, дурной шалой псиной, которую ему когда-нибудь придётся закапывать у забора. Хосок на это равнодушно молчит, и Чимин обиженно тычет его пальцем в выступающие рёбра, и думает чёрта лысого он здесь делает. В этом зале у Чимина есть только право ждать. Ждать, пока улетевший танцами Хосок вернётся в свое бренное тело из своего чёртового космоса, откроет глаза и устало улыбнётся, наконец-то, заметив его. В этой маленькой зеркальной вселенной всегда будет только так. И завтра, и послезавтра, и послепосле, пока однажды Хосок не улетит так, что не вернётся. И тогда Чимин точно пнёт его по рёбрам со всей силы, громко назовёт мудаком и закопает на заднем дворе. Но пока Хосок здесь, Чимину остаётся только ждать. И кто из них, конечно, при таком раскладе ещё псина.