appleseed

 Чонгука бесят-бесят-бесят все эти чужие незнакомые люди, с ногами влезшие в его личное пространство, заполнившие до краёв поле зрения и судорожно сжавшиеся от вони лёгкие. Чонгук закрывает глаза и мечтает разучиться дышать, замуровать в уши наушники и сбежать на другую планету. У Чонгука сердце восторгом сжимает, когда он представляет себе пустынные на километры вокруг горизонты тихой Луны. Чонгук лежал бы неподвижно на её пыльной поверхности, закинув руки за голову, и смотрел бы в пустой чёрный космос. Но сначала действительно надо разучиться дышать. Толпа сзади ширится и меняет форму, напирает и вдавливает Чонгука в грязную обшивку вагона сильнее, чья-то рука вскользь мажет ему по щеке. Чужая. Тёплая. Прямо по коже. В голове мутнеет и Чонгук чувствует резкий прилив тошноты, ему больше не хочется на Луну, лучше Солнце с его запредельными по Цельсию, чтобы начисто выжечь с кожи чужое прикосновение. Дыхание сбивается и тянет с губ Чонгука слабым хрипом, стоящая рядом девушка оборачивается и неловко дёргается, шарахаясь от него, отворачивается в другую сторону и прячет глаза. Чонгук слабо усмехается и пытается привести дыхание в норму. Сокджин говорит, что у него взгляд бешеного крысёныша, готового вцепиться своими острыми зубками в чужую глотку. Чонгук на это всегда дружелюбно улыбается и мысленно желает хёну сдохнуть как-нибудь особенно мучительно в ближайшей подворотне. В спину упирается чей-то локоть, и Чонгук пытается размазаться ещё сильнее, стать ещё площе, только пожалуйста, мать вашу, не трогайте меня. Но грузно дышащая живая человеческая масса абсолютно глуха к его просьбам, и Чонгук сейчас просто выйдет на полном ходу, проломив стекло прямо рядом с яркой листовкой «Метрополитен — это удобно!». Счастливая женщина на картинке улыбается так, что от одного взгляда скулы сводит, её глаза горят безумным фанатичным восторгом, призывающим использовать высококлассный сервис метро ежедневно. Чонгуку очень хочется громко послать её в задницу. Переполненный вагон, наконец, выплёвывает Чонгука на нужной станции, и он вспывает на поверхность, как сквозь мутный выматывающий сон. Который не заканчивается, потому что на поверхности － залитая солнцем площадь, забитая людьми под завязку, и от вагона она отличается только тем, что толпа здесь постоянно двигается и очень, очень, очень шумит. Даже сквозь наушники на полной громкости пробивается этот неровный истеричный гул, как разворошенное осиное гнездо за секунду до того, как в кожу вопьётся сотня кусачих жал. Бесконечные люди-люди-люди мельтешат у Чонгука перед самым носом, задевают его своими тёплыми руками и безостановочно гудят-гудят-гудят ни о чём. Зарядка в плеере неумолимо дохнет, и Чонгук хочет сдохнуть вслед за ней. Или заорать с такой силой, чтобы этих чёртовых чужих людей разнесло в пыль, тогда не придётся тянуться до далёкой Луны. Крик уже бьётся в горле, плавит кислотой гортань и выедает зубы, и когда он проест крепко сжатые губы, Чонгук сорвётся и будет орать до хрипоты, кровавого кашля и обморока. Своего или всей этой толпы. Когда сухие чонгуковы губы уже разлепляются, готовые выпустить апокалипсис, на плечо ему с размаху опускается тяжёлая ладонь, попутно выдёргивая тонкий провод наушника. Чонгук оборачивается с единственной целью — превратить чужое лицо в кусок фарша, переломать имеющиеся конечности и расколоть тупую голову об асфальт, потому что как эти чужие посмели. — Привет, мелкий, давно ждёшь? Хосок лихо улыбается своим широченным оскалом, а за спиной у него толкаются спорящие о чём-то Чимин с Тэхёном. Крик застывает у самых губ, замерзает в горле и осыпается пылью куда-то в желудок. Чонгук закрывает, а потом медленно открывает глаза, глубоко выдыхает и криво, но искренне улыбается. Свои.