appleseed

 В узком пространстве маленькой комнатки по-летнему душно и по-вечернему сумрачно. Плавающий в воздухе сладковатый белёсый дым удушливым саваном скрывает привычный запах въевшейся в каждый угол плесени. Сокджин сидит на старом, побитом молью и временем ковре, спиной на обшарпанные, стёртые местами обои. У него до онемения затекла задница, и на лопатках по ощущениям уже синяки, но косяк в руке утверждает, что всё фигня, и Сокджин лениво с ним соглашается. Тонкая бумага немного липнет к губам, когда он глубоко затягивается, чуть горчащий дым мягко стелется по языку, по гладкому горлу, неспешно стекая в лёгкие. Всё фигня. Онемевшая задница, ноющие лопатки и просранная жизнь. И стоящий в центре комнаты Тэхён — самая большая фигня из имеющихся. Особенно такой — в хлам обдолбанный, нацепивший неизвестно где нарытое вечернее платье, с размазавшейся от духоты подводкой под глазами и кривым красным следом от помады на губах. Платье висит на Тэхёне слишком некрасиво — обтягивает где не надо и болтается как на вешалке там, где задуманы приятные женские округлости. Он выглядит предельно нелепо, даже уродливо, но Сокджин почему-то не может отвести от него взгляд. Обдолбанный Тэхён по центру молчащей комнаты медленно покачивает бёдрами, отчего выпирающие кости натягивают ткань ещё сильнее, вскидывает свои тощие птичьи руки к потолку и мягко процеживает сладкий воздух гибкими пальцами. Сокджин смотрит на этот немой угловатый танец сквозь прикрытые ресницы, смотрит, как бледные тэхёновы ладони тягуче порхают в мутной дымке, оставляя в белёсом полотне нечёткие следы, которые множатся и не пропадают, превращая Тэхёна во многорукую индийскую богиню. Сокджин усмехается и затягивается снова, не отрывая взгляда от древней богини, танцующей в этом захламлённом блошатнике только для него. Он вроде даже начинает слышать музыку, доносящуюся то ли из давно раздолбанного приёмника, то ли из бликующего по стенам ночника. После трёх сокджиновых затяжек Тэхён открывает свои криво подведённые глаза и смотрит. Смотрит сквозь сидящего напротив Сокджина, сквозь белёсый дым и обшарпанные стены, смотрит куда-то слишком глубоко в себя или окружающий мир. Глаза у него чёрные и ощутимо влажные, и Сокджину хочется провести по ним языком, чтобы попробовать маслянистую темноту на вкус. Ему кажется, это будет очень-очень сладко, до крепкой, рвущей жилы горечи, которая прокатится дерущей кислотой по глотке и расползётся в желудке нефтяным пятном. А потом Сокджин сдохнет. Потому что глаза у Тэхёна чёрные, сумасшедшие и абсолютно точно ядовитые. Сокджин даже не касаясь медленно погружается в их жадную темноту, чувствуя, как на лицо ложится мягкая пуховая подушка, по-матерински ласково крадущая кислород из лёгких. Ещё немного и Сокджин действительно подохнет, захлебнувшись глазами суки Тэхёна. Чужие губы дёргает неровной судорогой-улыбкой, и подушка пропадает, Сокджин глубоко вдыхает и медленно переводит взгляд ниже, на тэхёнов нелепый рот. Неаккуратный мазок красной помады сделал его гротескно большим, заходящим на щёку, как клоунский грим или открытая рана. Глупо и смешно, Сокджин бы даже посмеялся, если бы мог оторваться от влажно скользящего по чужим губам языка. С таких губ нужно пить коньяк категории экстра олд или заталкивать глубоко член — всё годно. У Сокджина почти уже закончился косяк, а он всё не может решить, кого в Тэхёне всё-таки больше — древней многорукой богини или подыхающей от передоза шлюхи. Словно в ответ, Тэхён немного наклоняет голову, мажет влажными прядями по глазам и негромко выдыхает, и шлюхи в нём становится на порядок больше. Сокджину хочется притянуть такого Тэхёна на колени, медленно провести рукой по бедру, задирая тонкую ткань, нежно поцеловать рваную рану рта, а потом жестко трахнуть прямо в чёртовом платье, которое так ему не идёт. Сокджину хочется, но сладкий дым, уютно улёгшийся внутри, шепчет, что на Тэхёна сейчас надо просто смотреть. И Сокджин снова соглашается, запрокидывает голову, упираясь затылком в стену, и продолжает смотреть на скользящий в тишине танец.