appleseed

 Хосок закрывает глаза и болит. Весь. От макушки до кончиков пальцев. Болит мучительно, остро и со вкусом. Хосок знает толк в несчастливой любви, он в этом практически профессионал. Поэтому каждую не-взгляд иголочку исправно ловит и бережно втыкает в жмущееся болью сердце, собирает аккуратно каждое не-слово, смакует тщательно на языке кусачую горечь и глотает в себя, внутрь, к впитавшимся кожей обжигающим не-прикосновениям. Хосок очень старательный мальчик и мастерски умеет наполняться чужой не-любовью. На самом деле Чон Хосок просто немного (много) перфекционист и считает, что отдаваться надо всегда без остатка. И если петь, то до скрипучей хрипоты и сорванных связок, танцевать — до мышечных судорог и глубокого обморока на пыльном полу, любить — так, чтобы сердце в пыль мелкую крошилось от чужой мимолётной улыбки. А если невзаимно, то кровью блевать от боли и орать предсмертно в мокрую насквозь подушку. В идеальном упорядоченном мире Хосока может быть только так. Поэтому Хосок каждый день кропотливо впитывает, как Юнги смотрит не на него, говорит не ему и касается. Всегда не его. Внутри у Хосока ворочается муторно и устало, а Юнги улыбается, Юнги злится, Юнги смеётся, Юнги сердится, Юнги, Юнги, Юнги. Просто дышит. Просто не им. Гулкое и правдивое падает тяжёлой каплей внутрь, и Хосок чувствует, что наполнился не-любовью идеально до конца, что она упирается, давит тесно изнутри, чуть подрагивает и, наконец, переливается через край. Хосок выдыхает облегчённо и начинает плакать.