appleseed

 Чонгук по виду тощий и взъерошенный, как воробей. В безразмерных старых футболках то и дело ключицы острые мелькают, а из рукавов потёртой джинсовки — запястья, больше похожие на птичьи лапки. И шейку тоненькую этому воробышку, кажется, двумя пальцами свернуть можно, до того милота. Только вот глаза этой птахи как у одичавшей дворовой псины, которая не бросается, брызжа слюной, на прохожих, а тихо сидит на заплёванной помойке и молча всех ненавидит. Юнги смотрит на такого Чонгука и ему немного грустно, будто на дороге животинку раздавленную увидел. Чонгук ещё не лежит кишками наружу, а Юнги уже слышит его хрипящие стоны и булькающую в глотке кровь. Мин Юнги достаточно видел за свою дольше-чем-хотелось-бы жизнь и хорошо знает, что дворовые собаки не возвращаются к людям, не бывают счастливы и просто однажды подыхают в одиночестве на свалке, и никто о них не плачет. Чонгук кажется болезненно молодым для такой судьбы, но она уже горит по нему несмываемым клеймом. А всё потому, что Чон Чонгук немножко гений и множко зря. Слишком умный мальчик слишком рано понял слишком многое о мире. Они здесь все такие — в разной степени прозревшие и разочаровавшиеся, только уже обматеревшие, нарастившие брони из сарказма и здорового похуизма, без которых в жизнь лучше вообще не соваться. А если уж сунулся — плыви, детка, барахтайся как умеешь, спасаться придётся самому. Они и спасаются кто чем может: лирикой злой под качающий бит, хлёсткими танцами без передышки и даже в тишине, мелкими уличными драками с несходящими синяками, хриплыми стонами в чужих постелях, а иногда лёгкими расслабляющими косячками, если совсем прижало. Умная деточка Чон Чонгук просто сунулся слишком рано, нырнул в грёбаную жизнь с головой, только открыв слепые глазёнки, и его мотает теперь, хребтом об острые камни прикладывая. И мелкому бы забыть пока по-хорошему, подождать, пока тощие воробьиные крылышки опушатся, окрепнут и расправятся, чтобы потом поиметь этот чёртов мир. Но Чонгук слишком гордый, чтобы забывать, и слишком упрямый, чтобы хотя бы заплакать. Чонгук болит по миру, бьётся об него и даже из себя это выплеснуть не может ни злыми словами, ни сбитыми о чужую челюсть костяшками. Чонгук может только гореть, и горит он очень быстро. Только неправильно. Вон, больной на всю голову Тэхён, за которым мелкий однажды и притащился, тоже горит. Но Тэхён горит крашенными в яркий цвет волосами и глазами подведенными, чтобы люди оборачивались и осуждали. Горит романтикой подросткового бунта и красивым, охрененно двигающимся Хосоком, которому и девственность отдать не жалко. Горит мощным хуком справа и вечными ссадинами, с которыми ему дышится легче. Тэхён полыхает так, что на него иногда смотреть невозможно, а по Чонгуку даже не видно, если не приглядываться. Потому что горит он в себя, выгорает изнутри, тлеет и осыпается медленно сухенькими угольками. И пусть Тэхён старше Чонгука на два года, внутри Чонгук взрослее его лет на десять. И пока один тайком от родителей смолит сигареты, другой медленно бредёт на свою последнюю свалку подыхать. И так это беспросветно, что у Юнги внутри даже трепыхается на тему помочь. Конечно, не выбраться из болотины, в которой он сам давно по колено, но посоветовать что из разряда "не загоняйся" и "шли всё нахуй". Только Юнги знает, что его же первого и пошлют. Молча, одними глазами, но глубоко и надолго, потому что дворовым псам не нужны чужие советы. Мин Юнги правда видел уже достаточно, поэтому молчит и издалека смотрит, как Чонгук перегорает, сыплет пеплом и упорно двигается к намеченному концу. Юнги далеко до доброго самаритянина, но за тощего взъерошенного пацана всё же грустно. Поэтому когда Чонгук окончательно догорит и рассыпется, откинется тощими лапами на куче мусора, Юнги покачает головой и постарается вспомнить как плакать.