appleseed

 Вечный полумрак и мутно-белая табачная завеса под низким потолком — все эти клоповники с своими андерграундными сходками похожи друг на друга, как сраные сиамские близнецы. Намджун на автомате цедит отвратное разбавленное пиво и смотрит на единственное хорошо освещённое в этой заднице место — сцену. Там, в пятне белого света по самому краю мечется хрипло читающий Юнги, который сейчас не Юнги, а Шуга — злобно скалящаяся на всех псина. Он тяжело дышит и читает на пределе сил, хрипит в микрофон и матерится через слово, у него больные запавшие глаза, отдающие лихорадкой и безумием, а на висках блестят капельки пота. Намджун каждый грёбаный раз, видя Юнги на сцене, влюбляется снова, это словно чёртово проклятье. Юнги заканчивает выступление своим излюбленным «Shit!», бросает его в толпу, как смачный плевок сквозь зубы, и та жадно впитывает, свистит и хлопает, выглатывая последние силы. Со сцены он уходит уже почти без сознания, Намджун подхватывает его на предпоследней ступеньке и прижимает к себе, накидывая на тощие плечи синюю толстовку. Юнги бодает его благодарно в грудь, как приласканный помойный кот, и тут же отключается, бессильно обмякнув в чужих руках. Намджун уже привык таскать его домой. Раньше после выступлений они заваливались в ближайший тёмный угол и трахались, как чёртовы подростки с зашкаливающими гормонами, потому что Намджун был по-новому влюблённый, а у Юнги адреналин из ушей капал и вставало прямо на сцене. Так было раньше. До того, как Юнги, окончательно разочаровавшись в жизни, начал съезжать в беспросветную яму депрессии. До того, как попробовал из неё выбраться при помощи наркоты. До того, как упал ещё глубже. До того, как по наклонной прошли пять грёбаных лет. От того «раньше» осталась только сцена, которая каждый раз новая, но всё та же, и старая поношенная толстовка, пропахшая табаком до последней нитки, с прожжёнными сигаретами дырами и очень застиранным синим цветом. Таким же синим, какими были у Юнги вены, пока окончательно не ушли под кожу. Намджун пинком откидывает одеяло и бережно укладывает спящего Юнги на битое молью покрывало, расстеленное прямо на полу. Он положил бы на кровать, но Юнги в приступе сжёг её ещё год назад, поэтому у них теперь только пол, дырявое цветастое покрывало и два одеяла сверху, которые не особо спасают. По полу сквозит и морозит ужасно, Юнги трясётся, будто током шибанули, и Намджун притягивает его ближе, обхватывает мягко за выпирающие рёбра, втискивает в себя и пытается отдать всё имеющееся тепло. Но Юнги продолжает трястись и это, наверное, больше из-за ломки, чем от гуляющего сквозняка. Намджун зарывается носом в капюшон синей толстовки, стискивает пальцы и просит только о том, чтобы он дожил до утра.