appleseed

 «Красавчик!» — истошно заливаются вспышки нескольких десятков фотокамер. Сокджин небрежно надвигает солнечные очки и заученно-профессионально улыбается, стараясь поворачивать лицо в так идущие ему три четверти. «Красавчик!» — визжит десятитысячная толпа девчонок у сцены. Сокджин откидывает вбок влажную чёлку и лихо скалится живому морю у своих ног, отчего вопли становятся ещё громче. «Красавчик» — тихо вздыхает поправляющая его причёску нуна. Сокджин лениво приподнимает уголки губ, чуть щуря глаза, и бедная дурочка чуть не задыхается под волной нахлынувшего на неё благоговения. А потом они возвращаются в общагу, и собственное отражение в пустой ванной хрипло шепчет Сокджину: «Урод». Сокджин затихает, замирает намертво зрачками в заплёванном зубной пастой зеркале, влипает в него, как глупая мошка в горячую смолу, смотрит неотрывно и читает правду по кривящимся губам. «У-р-о-д» — чёткой артикуляцией, без малейших сомнений, простой констатацией общеизвестного факта. Сокджин всё смотрит и смотрит, вслушивается внимательно, потому что шёпот этот кажется ему куда правдивее миллионов восторженных выкриков. «Уро-о-од». Кривящиеся ломкие пальцы вскользь пробегаются по пережжёным в солому сухим волосам. «Уро-оде-ец». Тянет отражение насмешливо и разве что рожи дурацкие не строит. «Тебе бы пошло на высокой колокольне звонарём, знаешь, чтобы подальше от чужих глаз». Зазеркальная ладонь скользит по щеке, покалывающей уже щетине, шелушащейся коже и мелким воспалениям. «С беспросветным одиночеством и прекрасной Эсмеральдой, которая никогда не ответит взаимностью». Пальцы цепляют изгрызенные губы, все в трещинках и мелких ранках с больно лопнувшей кожицей. «Как думаешь, сколько бы ты выдержал до того, как полетел головой вниз?» Сокджин не отвечает, но уши у него уже глохнут от заливистого звона нотр-дамских колоколов. — Хён, завис что ли? Рядом с заплёванным мятной пастой Сокджином появляется такой же заплёванный Чонгук, видимо уставший ждать своей очереди в ванную. — Хён, ты очень стрёмно спишь стоя и с открытыми глазами, иди уже. Чонгук невежливо тычет Сокджина пальцем по рёбрам, бормоча под нос про кнопку ребута, и по делу надо бы мелкого предупредить, что сломанными так не потыкаешь. Но прилипший к холодной зеркальной смоле Сокджин молчит и только смотрит не отрываясь на чужое отражение. Скользит завистливым взглядом по блестящим живым волосам, гладкой коже и ярким губам, наконец, сталкиваясь с чёрными глянцевыми глазами. У живущего на колокольне Сокджина была бы именно такая Эсмеральда. — Я красивый? — внезапный вопрос рикошетит от грязного зеркала и попадает Чонгуку в лоб, пробивает насквозь и мечется немым эхом по грязному кафелю. Чонгук приподнимает недоумённо бровь и — по глазам видно — собирается сказать гадость. Даже рот открывает, но почему-то так и не говорит. Вместо этого он всё в том же не самом чистом зеркале начинает Сокджина ощупывать — пробегается по спадающей на лоб чёлке, мажет по щеке и зависает немного на губах, а потом стекает на шею со вздувшимися после концерта венами и ныряет в свободный ворот домашней футболки к выпирающим ключицам. — Красивый, — Чонгук не шепчет даже — выдыхает и смотрит нагло прямо в глаза, и они у него вдруг в разы чернее, зрачок окончательно затопил радужку. Движение за спиной выглядит плавным и тягучим, плечо обжигает горячим дыханием, и Сокджин усмехается. И почему-то верит.