appleseed

 Нельзя двенадцать лет пробыть единственным ребёнком в семье, а потом ни с того ни с сего стать старшим братом. Жизнь убедительно возражает — можно, когда мама приводит к Намджуну в комнату незнакомого мальчишку и говорит, что тот скоро станет его младшим братиком. Намджун молча смотрит на жмущуюся в дверях малявку и думает, что это глупая не смешная шутка. А через месяц мать говорит ему собирать вещи, потому что они переезжают. Намджуну всё ещё не смешно, но он собирает своё барахло в коробки и составляет их в рядок у стены. Они действительно переезжают в другую квартиру, к человеку, которого Намджуну теперь вменяется называть отцом и дружно жить в соседней комнате с новоиспечённым братцем. Намджун понимает, что смеяться уже поздно. Мать шипит на него и требует привыкать быть семьёй. Только Намджун вообще-то этого всего не просил. Но его не спрашивали, и теперь оно у него есть. Есть большая квартира не в пример каморке, которую мать снимала последние полгода, добродушный мужчина, с которым у Намджуна никак не складывается, потому что он слишком хорошо помнит своего настоящего отца, и Чимин, зашуганный мальчишка на два года младше, которому он теперь брат. Мать просит Намджуна её не расстраивать и быть дружелюбным, но Чимин и сам не рвётся укреплять семейные узы, притворяется немой аквариумной рыбкой, шарахается по углам и откровенно избегает контакта. Только через месяц совместной жизни Намджун слышит от него тихое неуверенное «хён» и впервые задумывается, что получить с потолка старшего брата, которого ты совсем не знаешь, наверное, тоже не очень смешно. От этой мысли Намджуна немного отпускает. Поэтому он особо не сопротивляется, когда упорно клеющая из них образцовую семью мать просит подвозить Чимина на дополнительные занятия раз в неделю. Пятнадцать минут дороги и те в сторону дома, без проблем. Мнение Чимина, по устоявшейся традиции, не спрашивают, поэтому он раз в неделю ездит жутко смущённый на багажнике Намджуна, выдавливает неразборчиво «спасибохён» и уносится на занятия. Где-то в один из этих дней Намджун видит нервно топчущегося на крыльце Чимина, замотанного в пушистый тёплый шарф по самый нос, и вскользь думает, что был неправ, и заиметь после двенадцати одиноких лет младшего брата не так уж страшно. Полгода спустя он решает, что это даже забавно, когда одной дождливой ночью Чимин тихо стучит в дверь и, не отрывая глаз от пола, просится поспать в его комнате, потому что на улице гроза и ему неуютно. В результате всё складывается не так плохо — Намджун привыкает к большой квартире, к нейтрально-вежливому тону с мужчиной, который никогда не станет ему отцом, и младшему братцу, который уже без запинки во весь голос кричит ему «Хён!» и смотрит так восхищённо, что рука сама тянется по макушке потрепать. Намджун реально собой гордится и абсолютно искренне считает, что в роль старшего брата вписался просто идеально. Он так считает, когда валяет хохочущего Чимина в снегу, таскает по полу в гостиной и каждый раз с ухмылкой ждёт просящее царапанье в дверь, когда на улице бушует гроза. Намджун начинает сомневаться в своих выводах, когда Чимину исполняется пятнадцать и он первый раз целует его в губы, неумело и совсем по-детски, отчаянно цепляясь за футболку. А потом отстраняется и смотрит в глаза с затаённым страхом, но упрямо, и считавший себя идеальным братом Намджун почему-то не отталкивает его и не ругается. Даже когда Чимин целует его в третий раз. Откровенно отвратительным братом он становится, когда Чимин снова подлавливает его и прижимается неловко губами, а Намджун, не выдержав, притискивает мелкого сильнее и целует в ответ по-настоящему. Старшим братьям не снятся распухшие от поцелуев губы младших, не снятся горячие руки и влажные раздвинутые бёдра. Намджуну такие сны снятся с завидной частотой, и он чувствует, как постепенно перестаёт быть братом. Особенно остро он это понимает, когда они бесятся в гостиной, пихаются несерьёзно, и Намджун в конце концов придавливает младшего к полу всем телом, Чимин трепыхается под ним ещё пару раз и довольно затихает. И Намджуну очень хочется это вот мелкое, сопящее ему горячо в шею, схватить охапкой и любить. Обнимать, целовать и раздвигать колени, как снится уже несколько недель. А потом в гостиную заходит мать, поджимает губы и строго зовёт ужинать. Через несколько дней она приходит к Намджуну в комнату и, всё так же поджимая губы, просит его «перестать». Намджун улыбается криво, потому что уже заметил её косые взгляды и ждал, но всё равно спрашивает что именно. Мать морщится брезгливо, как на дохлую мышь, развалившуюся на чисто вымытом полу, и с отвращением выплёвывает «это с Чимином». Намджун хочет сказать «ты так хотела дружелюбия», «так пихала нас друг к другу» и жёсткое «мы не настоящая семья», но только вздыхает и говорит «хорошо», а через три дня уходит из дома в ночь своего восемнадцатого дня рождения. Он не оставляет ни номера телефона, ни других контактов, только чисто убранную комнату с собранными в коробки вещами, чтобы удобнее было выкидывать. Намджун уезжает в Сеул, потому что хочет остаться отвратительным и предавшим, но всё же старшим братом, он не хочет отбирать у Чимина семью. Что-то внутри язвительно нашёптывает, что Намджун просто трусливо сбегает, и он, в общем-то, даже не спорит. В большом городе все силы уходят на выживание, Намджун пытается держаться на плаву, но то и дело хлебает, перебивается случайными подработками и почти нищенствует, временами питаясь одной водой и ночуя на вокзале. А потом его берут в круглосуточной магазинчик на полную ставку, и жизнь, наконец-то, начинает устаканиваться. Намджун снимает крохотную комнатушку за гроши и с пьющими соседями, но свою, и нередко экономит, питаясь годной просрочкой с магазина. Он вообще мог бы назвать себя счастливым, если бы ему до сих пор не снились красные мальчишеские губы, так сладко шепчущие в горячей темноте: «Хён». Намджун спит как убитый только после суточной смены, поэтому нередко к дневной прихватывает ещё и ночную. После полуночи в магазинчик обычно заходят выпивохи, которые хотят догнаться, а догонялово кончилось, и нетерпеливые парочки, в самый последний момент обнаружившие отсутствие резинок. Иногда забредают трудоголики, со стеклянными глазами пробивают пару банок энергетиков и с таким же отсутствующим видом уходят. Ещё бывает заглядывают погреться те, кто привык коротать ночи на улице, Намджун таких обычно не гонит, но зорко следит за чужими руками. Болтающийся между стеллажами парень с натянутом почти до подбородка капюшоном явно из таких, просматривая ассортимент по третьему кругу, он, наконец, берёт пачку самого дешёвого рамена и идёт к кассе. Намджун пробивает товар больше на автомате, потому что уже три ночи, а он здесь с шести утра, и озвучивает цену. Только стоящий напротив парень как-то странно дёргается и хватается за прилавок. — Хён? Голос высокий и чуть ломающийся, Намджун этот голос не знает. Но знает интонацию, которую не смог забыть даже за прошедшие пять лет. Он медленно поднимает глаза и встречается с другими, повзрослевшими, но всё теми же. Чимин выглядит бледным и измождённым, с тёмными кругами под глазами и ранней морщинкой между бровей, за плечами у него болтается старый красный рюкзак Намджуна, который тот оставил вместе со всем барахлом в коробках на выброс. Намджун смотрит и его изнутри почти разрывает болью. — Хён, — шепчет Чимин, цепляясь за прилавок побелевшими пальцами. А Намджун молчит и хочет заплакать, потому что ни брезгливое выражение на лице матери, ни сотни километров, ни пять чёртовых лет не смогли сделать из него хорошего старшего брата. colorless. Намджун лежит на кровати и разглядывает белый, пошедший трещинами потолок в своей комнате. Намджуну нравится его простой, ни к чему не обязывающий цвет. Намджун хочет просто смотреть на него и не думать. Не думать о потерявшемся в складках одеяла буклете, приглашающем его в частную школу с финансово-экономическим уклоном, письмо из которой с предложением о переводе пришло сразу по окончанию общенациональных тестов. Видимо, показатели Намджуна показались кому-то перспективными. Глянцевый буклетик яркими жёлтыми буквами обещает своим выпускникам материальную стабильность и светлое будущее. Под подушкой начинает вибрировать телефон, и Намджун закрывает глаза, безразлично слушая упорные потуги достучаться до него. Телефон долго изображает из себя электробритву, а потом замолкает, и Намджун вздыхает, рисуя в голове красную иконку пропущенного звонка от матери. Которая три дня назад собрала вещи и ушла. Вообще-то родители часто ссорились и до этого, Намджун даже успел привыкнуть. Но теперь на кухонном столе лежат бумаги на развод, а мать с отцом поочерёдно пытаются с ним поговорить, на деле тягая каждый в свою сторону. Намджун вздыхает ещё раз и вспоминает вчерашний разговор с отцом, из которого он запомнил только синюю этикетку пивной бутылки, к которой тот постоянно прикладывался. Намджуну правда нравится потолок в его комнате. Вот бы дотянуться до него и раствориться тусклой в белизне. Жаль, что такой вариант не предусмотрен. Жизнь не терпит пустоты, поэтому Намджун нехотя открывает глаза и медленно протягивает руку.