appleseed

 Кирпичная крошка разлетается весёлым пыльным фейерверком, видимо, только и мечтая о том, чтобы выбить Сокджину глаз. Но для начала просто царапает по щеке, заставляя его отстраниться и спрятаться за углом, больше уже похожим на кусок Маасдама. Когда выстрелы стихают, Сокджин высовывается на секунду и, почти не целясь, дважды жмёт на курок. В напряжённой тишине раздаётся полный боли стон и глухое падение тела, а шквальный огонь снова начинает мочалить несчастные кирпичи. Сидящий рядом Юнги затягивается шестой по счёту сигаретой, медленно выдыхает белое полупрозрачное облачко дыма и констатирует равнодушно: "Попал". Поливаемому кирпичной крошкой Сокджину хочется ответить длинно и крайне нецензурно, с детальным посылом поглубже, потом выдержать красивую паузу и вежливо пригласить напарника поотстаивать их шкуры вместе. Но Юнги ещё минут двадцать назад спокойно сказал "нам пиздец", убрал неизменную Беретту в кобуру, опустился задницей на пыльный, заваленный пустыми гильзами пол и закурил. Нет, Юнги, конечно, никогда не был образцом позитива и жизнелюбия, в отличие, допустим, от того же шило-в-заднице Хосока, но Сокджина всё устраивало. Более того, будь он на месте Чимина, однажды точно всадил бы в неугомонного напарника с десяток пуль, чтобы слегка успокоить. Ничего личного, просто Сокджин профессионал и за серьёзное отношение к работе. Но сейчас и Юнги, протирающий на полу штаны, со своей похоронной аурой и меланхоличным "перед смертью не надышишься" вызывает стойкое желание с душой и размахом отмудохать по унылой роже. Кирпичом. Не то чтобы Сокджину жалко для напарника свинцовый десяточек, но патроны у них сейчас на вес золота, и унылый Юнги такой щедрости просто не заслужил. Мысли о тающих боеприпасах сжимают Сокджину зубы и отдают фантомной болью куда-то в позвоночник. Операция была рассчитана на десять, максимум пятнадцать людей в сопровождении главной цели. И либо эти ребята спонтанно решили замутить патичку в полсотни приглашённых, либо Намджуна за достоверность информации надо очень долго, обстоятельно и без вазелина. Если, конечно, их просто не решили слить. Сокджин морщится от царапнувшей мысли и старается об этом не думать, потому что это здорово попахивает паранойей, да и вообще не за что их так, но на языке всё равно мерзко горчит. Сокджин перехватывает Глок поудобнее и начинает аккуратно закатывать уже не такие белые рукава недешевой вообще-то рубашки, недовольно оглядывает грязные разводы на чёрных брюках и толстый слой красной кирпичной пыли на обуви. Больше всего Сокджин злится за тщательно начищенные вчера ботинки, поэтому цокает раздражённо языком и тихо матерится под нос на непостоянного как пмсная баба врага, на пофигистично дымящего Юнги, на оседающую уже третьим слоем пыль, но с особым чувством — на контору, которая "обязательный дресс-код, извольте соблюдать", стиль и все дела, а информация палёная. Истеричная пальба замолкает, оставляя после себя висящую в воздухе душную строительную пыль, и Сокджин, выждав на три счёта, снова высовывается и отстреливает самых нетерпеливых. Вновь понёсшая потери сторона немедленно отзывается слепым неорганизованным залпом. Юнги хмыкает, вытряхивая с пачки последнюю сигарету, а выторговавший им ещё на подышать Сокджин вздыхает и опускается рядом, потому что свинцовое золото верного Глока иссякло окончательно. Сокджин откидывается затылком на стену, дышит пылью и мысленно пытается призывать в случившуюся с ними жопу чёртово чудо. Что угодно. Пусть по врагам, например, молния из ниоткуда шибанёт, или заебавшийся шумом потолок свалится на голову, или всех разом прихватит диарея и они расползутся по более важным делам. Хотя за чудо вполне сошёл бы и Тэхён со своей пылкой любовью к осколочным Ф-1 и безразличным Чонгуком на подхвате, равнодушно выдающим в минуту по сто двадцать билетов на тот свет. Было бы здорово, но сигнал эти сукины дети глушат на славу, и вряд ли Намджун сквозь треск и помехи уловил суть сокджинова ора. Юнги тушит последнюю сигарету, завершая маленькую окурковую клумбочку на полу, и говорит спокойно: — Я оставил два патрона. У Сокджина на это только отрывистый смешок, кривая ухмылка и саркастичное: — Как романтично. Решил разыграть напоследок "Ромео и Джульетту"? Юнги даже бровью не ведёт и флегматично пожимает плечами. — Считай подарком от давнего партнёра. — Впервые за семь лет, — Сокджин говорит чуть злее, чем собирался, но не потому, что страдал эти семь лет без юнгиных подарков. Просто Сокджину очень не хочется сегодня подыхать, а всё к тому идёт. Юнги привычно молчит в ответ, хотя наверняка всё понимает, семь лет как-никак, он просто вытаскивает Беретту из кобуры и с тихим стуком опускает её на пол между своим и сокджиновым бедром. У Сокджина на языке вертится язвительное "С Днём Смерти!", но он влепляет себе мысленную пощёчину и благополучно проглатывает этот охренеть какой весёлый каламбур. Тяжёлая рукоять непривычно ложится в ладонь, оставляя странный дискомфорт не своего оружия, и Сокджин внезапно жалеет, что истратил последний патрон Глока на вражескую шавку. Сидящий рядом Юнги от нечего делать чиркает зажигалкой, равнодушно глядя на загорающийся и потухающий огонёк. Сокджин на мгновение зависает на чужих белых пальцах и как-то вскользь думает предложить собственноручно вышибить ему мозги. Или поцеловаться. Хрен знает зачем. Крысы за углом начинают осторожно шуршать, пытаются прощупать ситуацию, всё ещё готовые в любой момент нырнуть обратно в норы. Что, в общем-то, разумно, потому что Сокджин, конечно, не считал, но человек десять он с собой на тот свет точно прихватит. Да и Юнги, пока не вошёл в состояние нездорового похуизма, тоже отстреливал весьма метко. Выждав ещё немного, самые смелые начинают ползти в их сторону уже погромче и понаглее, и Сокджину хочется хоть гаркнуть из-за угла, чтобы кто-нибудь позорно обоссался. Но в последние минуты жизни это как-то несерьёзно, а Сокджин, даже примериваясь к белым тапочкам, всё ещё за серьёзное отношение. Поэтому он только вздыхает, смотрит грустно на мягко сияющий матовый бок Беретты и прижимает дуло к виску. Железо холодит влажную кожу, и Сокджин отстранённо думает, что он, конечно, та ещё сволочь, но конец у его жизни прописан какой-то на редкость дерьмовый. Настроение за углом вдруг неуловимо меняется, вместо активного копошения неразборчивые голоса шипят рациями и о чём-то испуганно переговариваются. Где-то в отдалении слышатся три взрыва подряд и быстрая очередь знакомого К-2. Сокджин опускает Беретту на колени. А может и нет.