appleseed

 Чонгук заносит тяжёлый тесак над головой, чуть примеряется и решительно опускает его на руку Юнги. Железо вгрызается в мягкую плоть с влажным чавкающим звуком, разделочный стол чуть вздрагивает от удара, и по его поверхности весело разлетаются горячие красные брызги. Юнги молча смотрит на глубокий порез чуть выше запястья, смотрит, как быстро он заполняется яркой кровью. Наверное, в Юнги её слишком много, поэтому она тонкими ручейками начинает стекать на стол, собираясь под рукой тёплой липкой лужицей. Чонгук поднимает тесак ещё раз и бьёт резче, сильнее. Металл скребёт по кости, надламывает, но не может перерубить до конца. Чонгук недовольно цокает языком и дёргает нож на себя, пытаясь вытащить застрявшее в кости лезвие. Юнги безынтересно смотрит, как его рука приподнимается по чужой воле над столом и глупо дёргается в воздухе, пока Чонгуку не удаётся её стряхнуть. Шлёпнувшаяся вниз ладонь оставляет смазанный красный отпечаток, и Юнги думает, что неплохой вариант принта для футболки. Чонгук замахивается снова, под белой майкой проступают напрягшиеся мышцы, даже вены на шее вздуваются и выпирают; на этот раз тесак с глухим стуком встречается со столешницей. Чонгук небрежно обрезает последние сухожилия и тонкий слой кожи, изо всех сил цепляющийся за бледную руку. Юнги смотрит на белый осколок кости, прилипший к широкому влажному лезвию, смотрит на выплёскивающуюся толчками кровь и разрастающуюся лужу. Ещё чуть-чуть, и она достигнет края стола, замрёт на мгновение, а потом превратится в маленькую кровавую Ниагару. Чонгук осторожно берёт отрубленную кисть в ладони и тихо прижимает чужие тонкие пальцы к своей щеке. Они, наверное, уже совсем холодные, но это не важно, у Юнги руки и так всегда ледяные. Чонгук мягко трётся и ласкается о холодную ладонь, целует её аккуратно и почти утыкается носом. С его лица сейчас можно писать иконы, столько в нём безмятежности и какого-то невероятного просветления. Чонгук неподвижно замирает, всё ещё касаясь холодной бледной кожи губами. «Мой». Юнги молчит и только слушает шуршащее эхо тихого, болезненно влюблённого голоса. Слушает медленно вытекающую из него жизнь и сладко ёкнувшее сердце, которое Чонгук, наверняка, тоже когда-нибудь захочет вытащить у него из-за рёбер, чтобы держать в своих руках. Юнги выдыхает и закрывает глаза. Он больше не хочет ни смотреть, ни слушать. Кровавая речушка добирается до края и становится Ниагарой, мягко отстукивая в пол каким-то тоскливым ритмом. Или комьями земли, дробно осыпающимися на крышку гроба. «Твой».