appleseed

 Глубокая морская вода отражает закатное солнце и потому кажется ненастояще оранжевой, словно в километры огромная плошка со сладким апельсиновым соком. Или бесконечный кратер с обманчиво спокойной, коварно приглушившей свой жар лавой. Вообще смешно получится, если кто-то решит утонуть, а ненароком сгорит. Это почти смешно и чуть-чуть вроде как дежавю, над которым можно посмеяться, если бы перед глазами не стояли чёрные выгоревшие окна и накрытое белой простынёй нечто на носилках. Тэхён специально думает «нечто», потому что не хочет связывать кислый запах гари с прошлым. Детские уловки, конечно, но он изо всех сил пытается оставить хоть что-то счастливым. То самое-самое, с дерущим горло дымом от фейерверков, утащенных прямо из-под носа сонного продавца, и пыльным запахом старых выцветших пледов, с мелким ознобом от холодного асфальта под лопатками и острым солёным запахом моря, который они делили на семерых. Тэхён закрывает глаза и глубоко вдыхает всё тот же запах всё того же моря. Только он всё равно теперь немного горчит на языке сажей и бензином. Оранжевое солнце покорно тонет на горизонте, медленно погружаясь в затаившуюся апельсиновую лаву и, может быть, тоже вспоминает что-то своё, времена получше и небо почище. Вспоминает что-то не-воз-врат-но-е. Тэхён со вкусом произносит это слово несколько раз, давится им, встающим поперёк горла, но продолжает смаковать, пока изнутри у него наружу не начинает проситься собственное море. Тогда Тэхён улыбается широко, как только может, и смеётся громко, в голос, с надрывом, потому что хрен вам всем, сукины дети, он не собирается рыдать. Железные перекладины старой вышки недовольно скрипят и мстительно царапают по пальцам облупившейся краской, только Тэхёну плевать. Мыслями он давно в своём невозвратном, он и сам уже почти стал этим невозвратным, осталось только кое-что поправить. И, по сути, между утонуть и сгореть нет абсолютно никакой разницы.