appleseed

 — Не бойся, — Тэхён улыбается очень мягко, и Чонгук начинает бояться ещё сильнее, потому что в Тэхёне вдруг всё неправильное. Неправильный глубокий бархатный голос, неправильная слабая тихая улыбка и слишком неправильные, совсем незнакомые Чонгуку глаза — тёмные и абсолютно непроницаемые, как две дыры в черепе. Тэхён, не отрываясь, смотрит в пустое беззвёздное небо этими дырами и спокойно продолжает: — Ты умрёшь раньше меня. Чонгук сжимается не только потому, что в семнадцать слышать такое дико, но и потому, что Тэхён говорит так уверенно, словно уже носил цветы ему на могилку. Не один раз. Чонгуку внезапно очень душно, хотя вроде недавно бил озноб, ему воздух в горло не лезет и на грудь давит, а на ладонях выступает противный липкий пот. У Чонгука перед глазами темнота чернее голого неба, лязганье тяжёлых железных дверей крематория и треск полыхающего огня совсем над ухом. Чонгук судорожно вцепляется ногтями себе в бедро и медленно глубоко дышит, отчётливо чувствуя спиной холодный, чуть влажный асфальт и разлитый в воздухе смог большого города. Чонгук всё ещё морально переживает свою маленькую смерть, а неправильный Тэхён даже не замечает и всё также вглядывается в глубокую темноту над головой. Так пристально и неотрывно, словно выплыть из этой черноты не может или вообще давно уже утонул. От этой мысли Чонгука потряхивает, и он начинает мучиться диким желанием проверить Тэхёну пульс — с утопленником под боком сидеть не очень-то хочется. Но футболка на чужой груди поднимается и опадает, медленно, невообразимо медленно, но Тэхён дышит. Чонгук немного успокаивается и думает о том, что Тэхёну полагается подзатыльник за не к месту стрёмные фантазии и слишком высокую восприимчивость к ним Чонгука. — Оставишь меня одного, и мне будет грустно и очень одиноко. Голос у Тэхёна мягкий, шелестящий и такой печальный, словно он собрался плакать. Не громко и навзрыд, как обычно, а тихо, горько и очень-очень долго. Чонгуку поджимает внутри за рёбрами, потому что это неправильно, Тэхён не должен плакать так, а следом накатывает злость, потому что, оказывается, не он один тут к бредням слишком восприимчивый. Тэхён выглядит таким несчастным, словно правда верит во всю чушь, которую нагородил, и Чонгук знает, что барана этого упёртого не переубедить. Будет молчать, скорбно поджав губы, и качать головой, снова залипая в небо, и верить даже если просто назло. Чонгук бесится от одной только мысли и страсть как хочет подзатыльников заранее надавать, только вот эффективности у этой тактики никакой — Тэхён просто начнёт пинаться в ответ, и как результат будет много болючих синяков и зеро профита. Чонгук пытается успокоиться, чтобы мыслить логично и по-взрослому, но Тэхён протяжно и очень грустно вздыхает, и Чонгук бесится снова. Поэтому посылает логику к чертям и просто сгребает Тэхёна в охапку, изо всех сил прижимая к груди под трескучий аккомпанемент чужих костей. Неожидавший Тэхён задушенно хрипит и порывается отползти, но Чонгук только сильнее давит, словно пытается его в себя вплавить. — Никто не умрёт, мы будем жить вечно! — безапелляционно заявляет он в лохматую макушку, и Тэхён замирает, затихает растерянно, забывая даже про стонущие рёбра. А Чонгук не отпускает, обнимает крепко и пыхтит почти в ухо, и Тэхёну от этого тепло и просто хорошо как-то. Он медленно выдыхает и отворачивается от унылого тёмного неба, утыкается носом в чужую футболку и тихо фыркает. Обещание у Чонгука фиговое — глупое, запальчивое и просто в край подростковое. Но классное. Поэтому Тэхён улыбается и не спорит.