Сильные духом

Лютик был не такой, как Геральт. Он бы всегда смог помочиться из окна на скот во хмелю, в стог сена, цветастый садик перед таверной или, еще того лучше, на убитых алкоголем в хлам селян. Последнее доставило бы ему особенно большое удовольствие. Другое дело — Лютик бы никогда не помочился ночью на пьяных селян в присутствии кого-либо, будь то дама, придворный слуга, король, трактирская девка или сам Геральт. Ну не позволили бы ему амбиции показать себя со скандальной стороны вандала, не далеко ушедшего от наших мохнатых предков. Он, все-таки, поэт. Мастер пера и музыки. Искрометный, изысканный, с высоко поднятой головой, хорошими манерами и… и чем-то там еще. Но сейчас не было ни дам, ни придворных, ни, увы, трактирской девки. Так что, встав по среди ночи по нужде, трубадур не долго думая выглянул в окна, убедившись, что под ними нет никого, чью репутацию было бы опасно замарать. В прямом смысле это слова. Стоит также добавить, жизнь и печальный опыт лучшего друга научили барда, что справлять всю нужду следует не выходя из помещения. Во всяком случае, если ты хочешь воздержаться от плачевных последствий. Вот только отлить Лютику так и не удалось. Резкий глухой удар в стену с соседней комнаты заставил его подпрыгнуть на месте. Мочевой пузырь по мановению чуда тут же облегчился. И нет, не естественным способом, как можно бы было подумать. Просто мастеру баллад от испуга резко перехотелось делать все свои дела. Мягким беззвучным шагом кота, отточенным бардом до идеала, он подкрался к той самой стене. И вовсе не стоило прижиматься к ней ухом. Глухой женский стон, срывающийся до игривого рычания пантеры, звучал сильней с каждым пройденным шагом. Мужчина вслушался, стараясь не дышать. И острый слух не обманывал его: да-да, то тихое, мерное, но тяжелое дыхание он слышал не первый раз. — Вот черт, а! — подбоченился музыкант, — и даже другу не предложил… Злиться Лютик на товарища не мог. В какой-то мере он был даже рад. Можно бесконечно долго рассказывать про отвратительные отношения Геральта с Йенифер, испортившиеся под конец с месяца два-три назад, но легче просто сказать, что у ведьмака уже приличное время не было того, чем мог бы похвастаться любой уважающий себя мужик его телосложения и возраста — бабы. А воздержание — дело шаткое. И крайне рискованное, стоит заметить. Однако же, стоять на месте трубадур не мог. Он еще не решил, как поступит, но уже вышел из своей комнатки, чтобы закрепить за собой прозвище «неразумного идиота». И тут же услышал шумные шаги бегущего по лестнице человека и его рваную отдышку. *** Геральт схватил Тею за талию, рывком приблизив тело девушки к себе. Та, не удержав равновесия, почти повалилась телом на ривянина, вовремя успев опереться ладонями о грудь ведьмака, зажав коленями с обеих сторон его бедра. Кончики мягких черных волос на секунду щекотливо коснулись щетинистой щеки Белоголового. — Тебе хорошо? — прошептала зерриканка на ухо Геральта, совсем закутав его лицо в свои пышные волосы, поглаживая руками грудь. — Хорошо, — честно признался он. Еще тише, еще слаще, еще отрывистей. — И мне хорошо, — Тея коснулась пухлыми губами мочки уха ведьмака, вскользь проведя по ней зубами. — Кусаться вздумала? — Геральт, широко улыбнувшись, резко привстал, повалив девушку на спину, прижав ее к кровати и удерживая, крепко держа за плечи. Та, взвизгнув, засмеялась. Он знал: если бы Тея хотела, она бы освободилась. И еще поборолась с ним. Пускай на кровати, пускай в темноте. Она бы поборолась, и ведьмак отчетливо понимал, что ему, как бы там ни случилось, хорошенько надрали зад. Но она не хотела. Тея была его. Абсолютно вся. Сейчас, пусть и не на долго, она принадлежала ему. Его власти, его рукам и его желанию. — Мастер ведьмак! Мастер ведьмак, проснитесь! Откройте не медля, мастер ведьмак! — с силой забарабанили в дверь. Девушка дрогнула. Выпрямилась, не слезая с Белого Волка, тряхнула головой, прикрыла руками грудь, скрестив на ней руки. Лицо ее сделалось очень недовольным и раздраженным. Темных пушистые волос, кажется, стало еще больше. Поблескивающими волнами они струились вниз. И очень нравились ривянину. Они казались ему родными. Давно изученными, пышными, пахнущими сиренью и… — Мастер, откройте сию минуту! — снова громкий треск разорвал пелену ночной романтики. — Геральт, это Лютик. Открывай скорей! Бросай все свои пышногрудые дела и одевайся! Тея скривила губы в своем фирменном оскале. Но ведьмак решил не испытывать судьбу. — Извини, — тихо произнес он, прежде чем встать с кровати. Девушка, ничего не ответив, следовать за ним не торопилась. Она не спеша, демонстративно растягивая момент, как бы давая понять, что дела ведьмака и его взбалмошные друзья-барды ее не касаются, потянулась в кровати и только потом соизволила накинуть на себя простыню, уставившись на дверь и подперев голову кулаком в ожидании дальнейших событий. Открыл Геральт уже одетый. Во всяком случае, настолько, насколько позволяла ситуация. Был он в белой льняной рубахе, штанах и при этом босой. — Что стряслось, Лютик? — он кинул хмурый взгляд на друга, совсем не обращая внимания на грузного мужчину рядом с ним. — Тут, мастер ведьмак, понимаете ли, это… Чудища! — запыхавшимся голосом начал трактирщик, не успевая сглатывать слюну. — Какие именно? — Страшные, мастер ведьмак! Кошмарные! На деревню, понимаить ли, напали! А вы тута с девкою развлекаетесь! И помогать нам, вижу я, не торопитесь! — мужчина заглянул в небольшую щелку между дверью и косяком. При этом все остальное продолжал говорить уже не отрывая взгляда от улыбавшейся ему Теи на кровати, — бабы кричат, дети плачут, мужики с вилами на погибель несутся на монстряков. Геральт нарочито громко кашлянул, как бы подсказывая корчмарю, что лимит его времени на рассмотрение голой зерриканки окончен. Подействовал кашель мгновенно. Мужчина тут же перевел мутный взор на белоголового. — Хаос и кошмар, мастер ведьмак, огонь и ужас! Помогите нам, чую, уж не справятся наши мужики, ничего энтих тварей не берет! Спасите наших девок, наши семьи и дома, ничего для вас не пожалеем! — наконец закончил он. — А как выглядят чудища? — учтиво поинтересовался ривянин. — Большие, страшные, черт бы из побрал! — Это ясно, что страшные, — кисло усмехнулся мужчина, — еще что-нибудь можете сказать?! — На задних лапах ходят, аки человеки! На огромных волков с уродской мордой похожи! В жизни не видал таких страховидл! Жуть! — заключил корчмарь. — Хм… Неужто гули в эти места забрели, — недоверчиво посмотрел на Геральта Лютик. Он хоть убийцей монстров и не был, а за годы совместных путешествий с товарищем понахватался о чудищах таких вещей, какие не каждый ученый знал. — Это вряд ли, — скривился белый волк, — гули — падальщики. И водятся либо на кладбищах, либо на местах сражений и резни. Короче говоря, там, где много трупов или их останков. Населенная людьми деревенька их мало привлечет. Хотя бы потому, что населена она живыми существами. Но по описанию похоже действительно на гулей, — задумался ведьмак. — Так не будем же стоять, господин! Скорей, скорее же! Больше Геральт не раздумывал. Нацепив сапоги, забрав оба меча и все необходимое, он последовал за трактирщиком. Лютик, не смотря на уговоры остаться, побежал следом. «Что я, хер трусливый, по-твоему?!» — аргументировал он. Или только думал, что аргументировал. В голове ведьмака метались сомнения. Причем, большие такие сомнения. Все это скудно пахло. Ну не могло в этих местах гулей быть. Не могло и все тут! Как только спустились они на первый этаж таверны, ощетинившая пасть волка на груди завибрировал мелкой дрожью. И каково было удивление Геральта, когда на улице, поодаль трактира, увидел он стаю трупоедов во тьме, освещаемой лишь блеклыми огоньками факелов, а рядом толпу сельских мужиков и парней с вилами, лопатами и ножами. — Мдэ. Не припомню я такого, чтоб гули стаями охотились! — поразился бард, стянув сливовую шапочку с головы. — То-то и оно. Подозрительно, учитывая, что гули вообще не охотятся, — неспешно вытащил ведьмак серебряный меч из ножен, крепко сжав рукоять. Он быстро оказался на том месте, где шло сражение. И поразился еще больше. Гулей было не много, но они были чертовски разъяренными и показались Геральту больше своих обыденных размеров. Он, подлетев, на ходу всадил серебряный меч в живот чудовища. Зверь дико завыл, загнувшись. Ведьмак тут же рубанул оружием по мохнатой толстой шее монстра. Простояв с секунду на лапах, тот рухнул на рыхлую холодную землю. Голова его отлетела на пол метра в сторону. Кто-то из селян, не долго думая, кинул факел на останки монстра. Те разгорелись большим жадным пламенем. Пошел сильный, режущий глаза дым. Ривянина окатило волной жара, запахло паленым мясом, глаза застлала серая копоть. — Назад! Это могут быть не единственные гули, — крикнул ведьмак, оборачиваясь к попятившимся селянам. Те выставили вперед вилы, но в глазах их метался неописуемый ужас. Кто-от начал оглядываться по сторонам, будто ожидая, что сейчас из-за кустов на них нападет очередная «партия» падальщиков. Никто не хотел стоять по краям, все ютились к середине, — все по домам! Быстро! — рявкнул Белый Волк, — к женам и детям! Сопротивляться никто не думал. Большинство стало свидетелями того, как мастерски чужак управлялся с оружием. Как быстро и резво расправился с монстрами за долю минуты, с которыми они — местные, бились на смерть почти с час, при этом потеряв четверть своих людей. — Да как же оно так-то! — лишь один бойким голосом выкрикнул из толпы. На Геральта смотрел парнишка, вышедший из гудящей толпы, обратившихся в бегство напуганных людей.. Невысокий, но крепкий на вид. В грязной мокрой майке, со взъерошенными темными волосами и нахмурившимся лицом. Он плотно сжимал губы. Но ведьмак молчал, и тогда он продолжил: — Как это так, по домам?! Тут выродки озверевшие повылезали, братьев наших жрут, а мы, значит — трусы гадкие, попрячемся?! Сверкая пятками побежим? Не бывать тому! — крикнул он высоким ломающимся юношеским голосом. — Не понимаешь ты ничего, Ниман, малехий еще! — положил какой-то старик ему костлявую руку на плече. Выглядела она, словно забальзамированная сушенная кость мумии, только отчего-то до сих пор покрытая переплетающимися веревками жил, — беги домой, малец, беги, да не оглядывайся! — проскрипел старик и, слабо перебирая ногами, заваливаясь то на один бок, то на другой, прихрамывая, устремился к старой хижине у таверны. Парень не шевельнулся, продолжая сверлить Геральта диким, почти одичавшим, до безобразия злым взглядом. — Отведи свои карии буравчики от меня, и дуй домой! Иль жить тебе надоело? — ведьмак постарался сделать грозный голос. Кроме них двоих никого вокруг не осталось, лишь вдалеке был слышан женский надрывный плач и материнские крики ужаса, отчаяния и скорби об утрате. — Угрожать мне вздумал? — сжал кулаки парень. Желвалки запульсировали на его челюстях, влажные волосы спадали склеенными прядями на глаза. — Да посмотри же ты вокруг! — разозлился Геральт, — оглянись! Раскрой глаза, узри все эти трупы, распластавшиеся на земле! Изувеченные, разодранные смердящими пастями… Хочешь тут же оказаться? На пропаханной земле, в этой братской могиле? Глаза Нимана, как его назвал неизвестный старик, покраснели и увлажнились. Ни то от дыма, ни то от обиды. Он непроизвольно метнул взгляд на тело мужчины в нескольких метрах от себя. И тут же отвел его, но от глаз ведьмака это не скрылось. Он тоже посмотрел на останки. Неприятный тугой ком изнутри подпер глотку. Не в первый раз. Череп был разбит и выглядел скорлупой от ореха. Бурая липкая подпекшаяся кровь заляпала клочки поседевших волос, местами торчавших из багряного месива и всю одежду. Та губкой пропиталась ей. Лица видно почти не было. Конечности были очень неестественно изогнуты. — Кто он? — махнул головой ривянин на труп, стараясь на него не смотреть. Незачем, рассудил он. Мальчишка молчал. Губы его предательски дрожали, он старался как можно сильней их стиснуть. Наконец на ресницах под глазом собрался комочек и выбежал струйкой слезы, быстро скатившись по щеке и упав на окрашенную кровью землю — Кто он такой? — уже мягче повторил Геральт. — Отец, — поколебавшись секунду, дрогнувшим голос произнес парень. И тут же, жалко всхипнув, надрывно расплакался. Ноги его подкосились, коленями он повалился не землю, прикрывая ладонями лицо и рыдая. Так сильно, неистово, так отчаянно, захлебываясь собственными слезами, упиваясь беспомощностью и ненавистью к себе.